Category: религия

В Киргизии перекрыли канал поставок наркотика «Слезы Аллаха»

МВД Киргизии перекрыло международный канал поставок жидкого героина афганского производства, распространявшегося под названием «Слезы Аллаха». Об этом ведомство сообщило 19 марта на своем сайте.

По информации следствия, наркотики распространяла транснациональная преступная группировка, в которую входили граждане Афганистана, Киргизии, Таджикистана и Канады. Наркотики перевозились под видом фруктового сока из афганского Джелалабада в таджикистанский Худжанд, а оттуда – в Бишкек. Там маскировка менялась – героин фасовали как мед и самолетами отправляли в Торонто.

12 марта в Бишкеке были задержаны несколько подозреваемых – граждане Киргизии и Афганистана. При обыске в их квартире изъяли восемь двухлитровых бутылок из-под сока, в которых находилось наркотическое вещество весом более 17,5 килограмма. Также в квартире обнаружили пустые пластиковые тюбики из-под меда и специальный утюг для их склеивания.

Наркотик «Слезы Аллаха» был изобретен в Афганистане для облегчения маскировки – жидкую форму героина можно выдавать за различные напитки и пищевые продукты, а также за технические жидкости. На сайте МВД Киргизии говорится, что первая партия наркотика была изъята в 2008 году. Впрочем, в СМИ «Слезы Аллаха» и их распространение в Киргизии упоминались еще в 2001 году – причем со ссылкой на МВД Киргизии. Сообщалось, что производство нового вида наркотика якобы находится под контролем Усамы бен Ладена.

Фото с сайта МВД Киргизии
http://www.fergananews.com/news.php?id=28983

Илья Одегов: «Казахи мне ближе и роднее, чем российские русские»

Музыкант и писатель (и в этом качестве – лауреат, например, «Русской премии» за 2014 год), переводчик и полиглот Илья Одегов формально живет в Алматы, однако все его духовные поиски и обретения так или иначе связаны с путешествиями: на край земли, к вершинам человеческого опыта, к границам постигаемой реальности… Из одного такого путешествия Илья вернулся правоверным мусульманином; об этом обращении, о столкновении миров и менталитетов — в литературе и жизни — очередная беседа Санджара Янышева.

– Илья, ты родился в Новосибирске – а как оказался в Казахстане? Расскажи о твоей Алма-Ате.

– Моя мама родом из Алма-Аты. Училась в Новосибирске в университете, а когда мне было года четыре, решили переехать в Алма-Ату, к маме на родину. Алма-Ата – город-сад, с горами, яблоками и арыками. Я помню, как ещё в моем детстве Алма-Ата была красавицей. Везде раскидистые деревья, ароматы то цветов, то фруктов, невысокие чистенькие желтые дома, отражающие теплое солнце, арыки с ледяной и прозрачной водой. Машин на дорогах почти не было, люди ходили нарядные. Было время, когда мы всей семьёй переезжали из Алма-Аты в небольшой соседний город Капчагай, как раз в годы развала Союза. Поэтому Алма-Ату начала девяностых я почти не знаю. А в Капчагае было то, что, наверно, и в других небольших городах в те годы – разруха, отсутствие всех бытовых условий.

– А что вдруг – Капчагай?

– С жильём в Алма-Ате было туго, мы какое-то время кочевали по общежитиям, а потом купили квартиру в Капчагае. Там жилье было, конечно, доступнее. Ещё не начался кризис, поэтому казалось, что городок хоть и маленький, но с большим количеством прелестей – водохранилище рядом, природа и т.д.

В Капчагае я учился, там же окончил школу. Времена были суровые: ни отопления, ни газа, ни горячей воды, а электричество часто отключали. Зимой жили всей семьей в одной комнате, топили печку-буржуйку, чтобы согреться. Нагревали воду в огромных кастрюлях, потом выливали кипяток в ванну и разбавляли холодной водой, так и купались. С деньгами тоже было довольно туго, поэтому очень выручало нас то, что папа охотился и рыбачил. Ели дичь и рыбу, делали домашние заготовки на зиму. Всё это требовало, конечно, возни. Но вообще, сейчас понимаю, что это было очень круто. На обед – фазан, на ужин – сазан. Натуральные овощи и фрукты. А почему-то очень хотелось сосисок. Вот таких вот серых советских сосисок. Но сосисок не было. Зато была отличная школа-гимназия. Там поощряли творческие порывы учеников. У нас был свой театр, своя музыкальная группа, всё время проводились какие-то творческие конкурсы…

Потом, вернувшись в Алма-Ату, я увидел ее уже другой – очень творческой, хипповой, музыкальной, литературной. Расцветали андеграундные клубы, концерты, уличные тусовки. Как раз в то время появился «Мусагет» – фонд, который занимался поддержкой современной литературы, и из которого выросло целое поколение авторов, которые сейчас представляют Казахстан за рубежом. Моя бы воля, я б таким и сохранил облик Алматы – город-сад с мощным творческим потенциалом. И еще была в Алма-Ате какая-то теплая женская энергия, которая пропала после переименования в Алматы. А нынешний Алматы, как мне кажется, превратился в один большой рынок. Торговые центры, магазины, кафе, все что-то друг другу продают. Много понтов, пафоса, выпендрёжа, и всё это на фоне города довольно запущенного, в котором по ночам в парках не горят фонари, деревья нещадно вырубают, на центральных улицах стоят облупившиеся, покрывшиеся копотью дома, на дорогах вечные пробки…

– А что с языковой картиной города: русского по-прежнему больше, чем казахского? Исход русскоговорящих здесь не был настолько тотальным, как в соседнем Узбекистане, где почти все, кто остался, говорят с легким узбекским акцентом: избушькЯ, картошькЯ…

– В принципе, во всех казахстанских городах, где я бывал, русский язык либо основной язык общения, либо звучит наравне с казахским. В аулах – иначе, там чаще услышишь речь на казахском языке, но при этом и на русском могут говорить очень многие. Я сам несколько раз сталкивался с тем, что, попадая в аул, пытался говорить на казахском, рассчитывая воспользоваться возможностью и попрактиковаться, а местные жители, видя, что говорю я неуверенно, отвечали мне на русском. Конечно, они это делали из лучших побуждений, желая проявить уважение ко мне, гостю…

В среднем, на мой взгляд, жители северных казахстанских городов владеют более чистым и грамотным русским языком, нежели обитатели южных. Честно говоря, бывая в Актобе (бывшем Актюбинске) или в Оскемене (бывшем Усть-Каменогорске) я правильную и хорошо поставленную русскую речь слышу, пожалуй, даже чаще, чем в Москве. Что же касается Алматы, то там сейчас говорят и на русском, и на казахском, и на китайском, и на английском, и на других языках. Основной пока еще русский, но казахский недалеко отстает.

Всё чаще люди говорят на двух языках сразу, мешая в одной фразе русский и казахский – не только в использовании слов, но и в построении предложения. Это ситуация уже привычная. Поэтому и мои герои могут смешивать языки, говорить кальками.

– Ты женат на поэтессе Айгерим Тажи. Этот выбор как-то связан с твоими литературными пристрастиями, или – намерением укорениться поглубже в казахской идентичности?

– Да не, ну что ты. Тут же важен зов сердца, а остальное всё, включая национальную принадлежность, – условности. В кого влюбился, на той и женился. Но стихи Айгерим мне очень нравятся. Нравится вот этот неустойчивый баланс, который она умудряется держать, когда и рифма, и ритм, и образ присутствуют быть может на грани уловимости, но есть всегда… А что касается литературных пристрастий, то читательский вкус у нас далеко не всегда совпадает.

– Случались ли между вами какие-нибудь межкультурные «непонятки», курьёзы?

– Знаешь, трудно что-то вспомнить навскидку. Культура-то одна: советская. Точнее казахстанско-советская. Мы с Айгерим на одинаковых книгах и фильмах воспитаны, в похожей среде росли, по одним и тем же учебникам занимались. Всю жизнь провели в многонациональной среде, где были не только казахи и русские, но и украинцы, немцы, корейцы, греки, армяне и т.д. Мы одинаково привычны справлять и Наурыз, и Новый год. На Наурыз всю жизнь пекли лепешки и баурсаки, на Новый год – делали оливье и селедку под шубой. Манты готовили, дунганскую лапшу… А мама Айгерим – вообще волшебница кулинарии, и ее борщ вкуснее самого смачного киевского борща. Если и есть межкультурные различия, то они в нюансах и связаны скорее с семейными обычаями.

И вообще, у нас никогда не было такого, что вот здесь русский мир, а там казахский. Всё очень органично перемешано. У меня лучшие друзья и в школе, и в институте были казахи, например. А у Айгерим, насколько я знаю, друзья детства – в основном украинцы и немцы.

– Смешанные браки в империях – не самое редкое явление, куда реже встречаются случаи конфессионального обращения: художник приезжает в Страну Востока и принимает ислам… Известен случай Александра Николаева (Усто Мумина). И даже в этом контексте твой случай – особый.

– С Богом у меня отношения очень личные и при этом – свободные. Я много путешествовал по миру, причем многие путешествия носили характер эзотерический. Жил в Непале, занимался в буддийском монастыре ранней традиции, бывал в монастырях ошоистов, бабаджаистов и кришнаитов, общался с православными монахами – аскетами и отшельниками. В юности мне особенно хотелось заглянуть за край реальности, прорваться к каким-то откровениям. И мир мне устраивал встречи с разными очень продвинутыми людьми. Они принадлежали к разным конфессиям, а иногда и вообще никому и ничему не принадлежали, а просто сами по себе были такими.

Я знаю очень крутых эзотериков, которые раньше были совершеннейшими бандитами. Или, к примеру, Георгий Швец – один из главных моих Учителей, человек, открывший мне бесконечные возможности мира, – пришел к своей системе мироустройства не через суфизм или буддизм, а скорее через прикладные боевые искусства. Или волшебная Света Фридрик, у которой, на мой взгляд, вообще прямой контакт с космосом. Я благодаря ей испытал один из немногих в своей жизни моментов настоящего просветления. В общем, с встречами мне везло. Ну а я всегда стремился учиться, всё на себя примеривал, смотрел, как это работает, проверял.

К слову, встречи бывали не только с людьми, но и с книгами или фильмами. Это ведь тоже такие заряженные энергией предметы, которые способны войти с человеком в контакт и передать какое-то важное знание. Я хорошо помню с детства вот это ощущение, получение запредельного знания, которое невозможно выразить словами, после прочтения «Веселых молодцев» Стивенсона или рассказов Пола Боулза.

– Расскажи про какой-нибудь интересный опыт, может быть, экстраординарный.

– Ну вот, например… Приехали мы однажды с друзьями в деревню Окунево. Это такая маленькая деревня в Сибири, в которой, как считается, когда-то жили древние арии. Там много всего любопытного. Половина деревни – храмы разных религий. Вокруг в лесу странные древние котлованы и извивающиеся деревья. По улицам ходят лысые люди в целлофановых пакетах. Атмосфера таинственная. Жили мы в палатках, которые разбили на территории дома главы местных староверов. Мы просто постучались в самый красивый дом, чтобы узнать дорогу, а в итоге никуда дальше не пошли.

Его звали Саша. Глаза светлые, почти прозрачные. А весь дом внутри и снаружи украшен резными деревянными фигурами и какими-то символами. Саша говорил, что собирается уехать и ждёт человека, который смог его дом прочесть, понять все символы. Такому человеку он бы дом и отдал. Днём Саша работал в доме, изредка проведывал нас, а ночью уходил гулять. И через некоторое время в лесу начинали выть волки. Всегда именно в этой последовательности.

Но по-настоящему в Окунево самым клёвым и интересным была не встреча с оборотнем, не посещение вигвама, не исландский мох, который мы ели вместе с местными эзотериками, не бабаджаистские огурцы с молоком на завтрак, и даже не удивительно красивые тихие ночные танцы лошадей. Самым клёвым было в Окунево спать. Мы могли проснуться утром, приготовить на костре завтрак, и в процессе его поглощения, вдруг, снова уснуть – кто где: на бревне, на траве, у костра. Не вздремнуть, а именно уснуть – глубоко и сладко. И вот именно это я всегда вспоминаю с трепетом, когда думаю об Окунево. За этим сном я бы мог туда вернуться однажды.

– Однако в конце концов ты выбрал ислам, точнее, суфийский орден накшбанди. Или – это он тебя выбрал?

– Принадлежность к исламу у меня довольно условная. Во-первых, я не практикую пятиразовый намаз, регулярный дарет (ритуальное омовение), зикр и т.д., хотя всё это делать умею, и делаю, когда оказываюсь среди накшбанди или где-нибудь в путешествиях, встретив понравившуюся мечеть. Во-вторых, всё-таки суфийская традиция – более древняя, чем ислам, и ислам стал скорее самой удобной формой для суфийских практик и умений. Тем не менее, суфии считают себя мусульманами. А вообще мусульманином стать просто – нужно только признать, что Бог – один, а Мухаммад – его пророк. А я в этом никогда и не сомневался.

…Так получилось, что самый, на мой взгляд, продвинутый человек из всех, кого я встречал, был суфием, суфийским шейхом. Повстречавшись с ним, я решил, что раз этот путь может привести вот к такому результату, значит, истина где-то рядом. И до сих пор так считаю, хотя после смерти этого человека, мой пыл несколько остыл. Но вообще, в религии для меня слишком много ограничений, а в вере – слишком много веры. У меня был ряд личных трансперсональных переживаний, благодаря которым я какие-то вещи узнал, и вот это знание для меня куда более ценно, чем любые догматы.

– Какие именно вещи? Достаточно, чтобы основать своё учение?

– Мне кажется, что все такие откровения – очень личные. Это как бы временно открывающийся доступ к фрагменту кода, лежащего в основе устройства Вселенной. И я ведь не изобретал какой-то специальный путь, чтобы этот доступ получить. Я просто очень хотел заглянуть туда, и жизнь как-то сама меня вывела – через случайную молитву, через нерегулярные духовные практики, через удачно принятые психотропные вещества, через любовь, в конце концов. И вообще – ну кто я такой? Просто любопытный, которому повезло несколько раз подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы увидеть, что там за стеной. Да и то: нет никаких гарантий, что стена была выбрана правильно.

– В чем именно выражалась продвинутость шейха? Кстати, как его звали?

– Шейха звали Иброхимжон. А насчет продвинутости – ну, я не видел никаких чудес, им совершаемых. Просто от него веяло благодатью. Глаза были огромные, светящиеся, как на иконах. По земле он ходил так, словно не весит ничего, будто бы летает и только имитирует ходьбу. Он мог появиться где-то вдалеке, выйти из дома и в воздухе сразу появлялся какой-то особый приятный аромат. Не знаю, как еще объяснить. Ему точно не было нужды что-то доказывать. При его появлении все и всё сразу понимали. Момент встречи помню. Это было во время праздника Маулит (день рождения Пророка Мухаммеда), в одном ауле рядом с Туркестаном. Там находится священный колодец Зям-Зям (Замзам)…

– Арабское слово?

– Да. Это колодец со святой водой. Туда забрасывают вёдра для гадания – кто-то достает чистую воду или грязную, полное ведро или пустое, монету в воде или камень. У кого-то ведро ломается. По легенде туннель этого колодца ведет в Мекку. Когда воину и приспешнику Пророка по имени Укуш-ата отрубили голову, она провалилась под землю и пробила путь к могиле Пророка.

Так вот, было время намаза. Все ждали хазрета (хазрет-султан – глава ордена, шейх), но он не шел. Поэтому постепенно брадары (дословно – братья, члены ордена) начали заходить внутрь здания, готовиться к намазу. Снаружи осталось всего несколько человек, в том числе и я. И тут он вышел из дома, стоящего поодаль, и каким-то образом сразу оказался перед нами. Я помню, как здоровался с ним, глядел ему в глаза. И понимал всё, что он говорил, хотя говорил он по-узбекски.
Несколько лет подряд я каждый год ездил на Маулит, где встречался с хазретом, но встречи эти были короткие. Не я один хотел с ним пообщаться. Мне казалось, что он ко мне особенно благосклонно относился, но, наверное, это всем так казалось. Брадары рассказывали, что можно прийти в дом к хазрету в Узбекистане, и уже там иметь возможность полноценно с ним побеседовать. Я всерьез думал об этом, но как-то стеснялся, откладывал... А потом хазрет умер, и ехать стало уже не к кому.

– По поводу ограничений в религии. Мне кажется, суфизм – даром, что более древний, – это и есть такое, что ли, исламское «лютеранство», предельное освобождение от наросших на «теле» религии усоногих догматов, да?

– Усоногие догматы! (Смеется).

– Ну да, по аналогии с днищем корабля после до-о-олгого плавания.

– Суфизм уже много лет находится при исламе, он принял мусульманские ритуалы, термины и так далее. Но свободы там, пожалуй, больше. Взять хотя бы тот факт, что в исламе к творчеству относятся настороженно. Незачем, мол, заниматься умножением сущностей и тщеславно имитировать функции единого и единственного Творца. А вот в суфизме особые места занимают музыка, поэзия, танец. Я многое почерпнул для себя из суфизма, и знаю, что в этом колодце еще много воды, но уже сейчас понимаю, что одно дело – найти хорошую проторенную дорогу, и совсем другое – свой путь.

– Герой твоего рассказа «Намаз» – ребенок, мальчик – впервые сталкивается с ритуалом, которые совершает его невесть откуда возникший родственник. Мир ислама здесь внешне-чужой – как чужд мальчику этот лысый бородатый дядька…

– Этот рассказ родился из грации намаза. Я увидел людей, которые совершали его невероятно грациозно, с абсолютной естественностью, без каких-либо усилий. Со стороны казалось, что они двигаются не за счет мышц и суставов, а ведомые какой-то внешней силой. Но всё это было уже в сознательном взрослом возрасте. А ребенок в рассказе был мне удобнее – у него и восприятие чище, и действие нафса очевиднее.

– Нафс – и есть главная тема рассказа?

– Да, конечно! Как и всех рассказов из цикла «Культя». Нафс – это «я», эго, низменная душа, тот самый кусочек клея, который понадобился для соединения высокой души и материального тела, и который поэтому возомнил себя главным. Проявление нафса в рассказе – это желание мальчика выплюнуть вишнёвую косточку прямо в лысину дяде.

– Значит, ось противопоставления «свой – чужой» (свой мир – чужой дядя) здесь не единственная.

– Не единственная. Вообще, да, я часто в своих вещах сталкиваю разные миры. Скажем, цикл «Чужая жизнь» – он именно об этом: о столкновении менталитетов, о людях, оказывающихся в чуждом им пространстве. И «Пришельцы» об этом же. Мне кажется, что эта тема во многом мне и лично близка. Я родился в России, но вырос и живу в Казахстане. Среди предков – русские, украинцы, литовцы и даже вроде бы грузины. Как русский, я не могу говорить от лица казахов, а российский менталитет мне, казахстанцу, чужд и непонятен. В мечетях на меня смотрят часто с подозрением, а в православных церквях все время делают замечания. Это очень тонкая грань – между чужим и своим. И я на этой грани всю жизнь балансирую.

– В рассказе «Овца», тем не менее, ты смотришь на мир то глазами героини-казашки, то глазами героя-казаха, то вообще – собаки...

– Но одно дело – литература, а другое – чувство национальной принадлежности. Я ведь не могу сказать: «мы, казахи, всегда поклонялись Небу», понимаешь? При этом казахи мне ближе, понятнее и роднее, чем российские русские.

– И чем казахские русские?

– Среди казахских русских немало чувствующих то же, что и я.

Беседовал Санджар Янышев
http://www.fergananews.com/article.php?id=9167

Таджикистан: Бывший инженер претендует на звание пророка и обещает людям райскую жизнь

Бывший инженер-строитель, а ныне пенсионер, житель села Кулангир Бободжонгафуровского района Согдийской области Таджикистана 71-летний Шарифджон Абдурасулов претендует на высокое звание пророка.

Семнадцать лет назад он объявил себя пророком и основателем новой религии – человекопоклонства. Об этом он официально сообщил почти во все силовые структуры страны и местные органы власти, а также представителям суда и прокуратуры. Выступал в программах столичного независимого телевидения «Пойтахт», в передачах Internews-Network. О нем писали республиканские  газеты «Оила», «Точикистон», «Курьер Таджикистана». О своем даре Абдурасулов уведомил и сотрудников Соборной мечети Шайх Маслихатдин города Худжанда. Он издал 67 книг, которые, по словам Абдурасулова, были написаны не им лично, а надиктованы Всевышним. Но — обо всем по порядку.



Collapse )

Узбекистан: Новый самаркандский коньяк назван в честь мусульманской святыни

Наряду с постоянным ростом цен на многие виды продуктов и услуг в Узбекистане наблюдается снижение цен на алкогольные напитки. По словам местных жителей, в июне цены на вино-водочные изделия снизились на 20 процентов. Об этом сообщает один из оппозиционных сайтов UzbekistanErk. «Это явление надо оценивать не как милость режима, оказанную любителям пьянствовать, а как свидетельство перепроизводства товара», - пишет веб-сайт. – «Потому как узбекское государство, согласно потребительскому спросу, от года в год увеличивало объем производства спиртных напитков. Излишки продавали и за рубеж. Теперь, из-за кризиса, количество таких покупателей за кордоном значительно уменьшилось».

Сайт отмечает, что увеличился в Узбекистане и ассортимент такой продукции. Так, например, одно акционерное общество в Самарканде выпускает трехзвездочный коньяк под названием «Тиллакори коньяги» («Коньяк Тилля-кори», переводится, как «отделанное золотом»). Примечательно, что мечеть и медресе Тилля-кори, находящиеся на площади Регистан в Самарканде и в архитектурном комплексе Хасти-Имом, называются таким же именем. «Даже если в этих мечетях сейчас перестали молиться, не оскверняются ли эти места названиями алкогольных напитков, запрещенных к употреблению в исламе?» - задается вопросом автор сообщения.