Category: лытдыбр

Центр-переселенец. Кто поможет «Таким же детям»?

Несколько месяцев назад 14-летний подросток из Сирии, спасаясь от войны, приехал в Россию. «Я сегодня ставал в 9 чесов и приготовел завтрак и покучал потом я приехал в магазин потом я сидил нечего не зделал и потом в один чеса мы приехали суд. Мне нраветца музика и камера, фотбол, четает кнеге, я люблю фотограф», - так он описывает (уже на довольно понятном русском языке) свой обычный день в Москве. Центр адаптации и обучения детей беженцев «Такие же дети» помогает ему подтянуть знание русского языка и делает так, чтобы в его российской жизни были не только походы в суд, а еще и музыка, и книги, и футбол. Мы узнали, как выживает школа для беженцев в условиях отсутствия какой-либо поддержки со стороны государства.

О центре

Интеграционному центру «Такие же дети» 21 год. Он открылся в 1996 году при Комитете «Гражданское содействие». Триггером послужили чеченские войны — в Москву хлынул поток беженцев c Кавказа. Детей без московской регистрации не принимали в школы, и они слонялись без дела в коридорах правозащитных организаций. Тогда волонтеры начали проводить с ними первые занятия по русскому языку и математике. Вскоре из таких занятий родился отдельный центр для детей мигрантов.

За эти годы в центре изменилось многое: сейчас здесь разработана четкая система программ для детей разного возраста и с разным уровнем подготовки. У каждой программы есть свой координатор и волонтеры. К тому же, кроме них и директора здесь работают штатный психолог и администратор. В целях экономии средств один человек совмещает несколько должностей.

В феврале 2016 года власти Москвы выгнали школу мигрантов из их помещения, усугубив и без того тяжелое положение сотрудников центра, волонтеров и их учеников. Но занятия не остановились. Теперь они проходят в разных частях Москвы, что, конечно, очень неудобно. В этом году занятия в центре официально начались 16 сентября.

Второго сентября прошла встреча с новыми волонтерами, которые хотят работать в школе мигрантов в этом году. Летом заявки подали примерно 50 человек, на встречу пришло около тридцати. Каждый рассказывал о себе – откуда он, что умеет и чему мог бы научить детей. А координаторы объясняли, какая новичков ждёт работа и постоянно напоминали, что все-таки их цель – помочь беженцам в социализации и адаптации, а не пичкать детей глубокими академическими знаниями.

В постоянном поиске средств

Директор Интеграционного центра Анна Тер-Саакова встречает меня в библиотеке имени Некрасова на Бауманской.

- Подожди минутку, я отвечу спонсору, а то останемся без денег, - быстро произносит Анна, не отрываясь от планшета.

Тер-Саакова занимается поиском денег в должности директора с мая 2016 года. За 21 год существования организации Анна – седьмой директор. Она познакомилась с одним из волонтеров центра на курсах армянского языка, и он привел ее в коллектив. Так как Анна до этого не один год работала в секторе НКО, ее кандидатура вместе с еще пятью участниками была предложена на должность директора.

- Я из Ашхабада. В 1994 году мы переехали с семьёй в Калужскую область, а сейчас живем в Москве. Во второй половине 1990-х, на мой взгляд, к мигрантам относились проще. Всем было наплевать, и не было такого ужаса из телевизора. В школе я все время занимала первые места в олимпиадах по русскому языку. Это казалось парадоксальным для тех, кто видел мою фамилию. Очень хорошо помню, когда мою фамилию называли громко на весь актовый зал после какой-нибудь районной олимпиады, я шла за своей грамотой под всеобщее хихиканье. Это меня очень пугало, и в школе я стыдилась своих армянских корней. Но благодаря учебе в университете на кафедре этнологии, где люди только этим и интересуются, сейчас я смотрю на свои корни по-другому, - рассказывает Анна, переводя свои большие карие глаза то на меня, то снова на планшет.

Основной вопрос для Анны как для директора – найти деньги. Центр в основном существует на средства спонсоров. Но это нерегулярная помощь. До недавнего времени Анна даже не знала, на что они будут существовать в октябре. Сейчас текущая ситуация стабилизировалась, но такое положение дел никого не веселит. Нужно платить три зарплаты немногочисленной штатной команде, покупать канцтовары и проездные для 30 детей, а еще их нужно кормить. Массовые сборы денег на фандрайнзинговых площадках не дают почти никакого результата, потому что тема мигрантов неудобная, а для многих еще и табуированная.

- В прошлом году мы жили на четырех площадках, сейчас мы хотя бы минимизировали их количество до двух мест. Пока мы сами, как беженцы, носимся туда-сюда. Чуть позже планируем перейти к системе филиалов по Москве, чтобы одни и те же дети не ездили в разные места, а постоянно ходили в тот филиал, который ближе к их месту жительства, - описывает планы Тер-Саакова.

Но реальность сложнее планов. У центра не хватает денег на аренду помещений, а какое-либо помещение от государства получить очень сложно, ведь центр не занимаемся «патриотическим воспитанием молодежи». Центру не дают никакого помещения вообще даже при том, что немало недвижимости в Москве просто пустует. А просить деньги на аренду тоже можно не у всех: связываться с иностранными деньгами центр не хочет, чтобы не попасть под закон об «иностранных агентах». Как вариант, можно попробовать попросить помощи у бизнесменов, которые сами выходцы из Средней Азии и знают, как трудно быть мигрантом. Все, что нужно школе – 100 квадратных метров и около 190 тысяч рублей в месяц на выживание. Сюда входят 60 тысяч рулей на проездные, 25 тысяч – на еду для детей, а остальное – на зарплаты сотрудников, которые ниже средних на рынке.

Дети

Основной наплыв учеников центра – из Афганистана и стран Центральной Азии: Таджикистана, Узбекистана, Кыргызстана. Следом идут африканские страны: Конго, Нигерия, Кот-д’Ивуар, Камерун, Зимбабве. В последнее время добавилась Сирия. Для беженцев из Африки в центре стараются искать волонтеров, владеющих английским языком, но основная цель – набрать людей, свободно владеющих языками стран Азии. Очень часто это спасает ситуацию, когда ребенок не хочет идти на контакт, и только человек, объясняющийся с ним на его родном языке, может наладить связь. Сейчас в центре таких волонтеров несколько человек, но этого определенно мало.

- Чаще всего родители учеников весь день стоят на рынке в попытках что-то заработать. Вот поэтому мы покупаем детям проездные, иначе бы многодетные афганские семьи не приезжали бы совсем. Примерно треть детей — из семей, которые находятся в тяжелом материальном положении, и мы постоянно покупаем им проездные и сухие пайки во время занятий, - говорит Анна. - В самых тяжелых условиях живут африканские семьи.

На этом фоне ксенофобия уже не кажется такой большой проблемой, но это, конечно, иллюзия. Директор «Таких же детей» уверена, что из-за своей национальности или цвета кожи ученики с агрессией сталкиваются регулярно.

- Они нам об этом не рассказывают, обычно мы сами это замечаем по косвенным признакам. Дети настолько привыкли к ксенофобии, что не считают это чем-то удивительным. Была такая ситуация: мы пошли в театр с детьми, и охранник в адрес нашего афганского ученика отпустил неприятный комментарий, после которого мы уже еле сдерживали себя, чтобы ему все не высказать. А ребенок махнул рукой: «Да ладно, я привык». И тут мы поняли, что не знаем даже, до какой степени дети свыклись с ксенофобским обращением, - рассказывает Тер-Саакова.

Пренебрежительное отношение к мигрантам и их детям ощущается даже в государственном масштабе. К примеру, невозможно даже точно сказать, сколько детей беженцев и трудовых мигрантов в России — официальной статистики по ним нет. Это проблема не только для центра, которому для своих программ и денежных поступлений нужно обосновывать все точными цифрами, но и для самих детей, интеграцию которых пускают почти на самотек. Интеграционных программ в школах Москвы нет в принципе, и ситуация с каждым годом ухудшается: детей-мигрантов становится все больше, и ком проблем только нарастает.

- Я недавно общалась с пятью директорами школ. Это адекватные люди, понимающие, что учить можно любого ребенка вне зависимости от того, есть ли у него регистрация или нет. Проблема в том, что все школы зависят от подушевого финансирования, и директора не знают, как оформить ребенка без регистрации.
Некоторые школы сами открывают бесплатные уроки по русскому языку для тех, кто отстает в программе. Но школы — не благотворительные организации, поэтому нам бы хотелось, чтобы государство выделяло средства на обучение русскому как иностранному языку, - говорит Анна.

Пока эта ситуация не решена, работа центра – это капля в море. Но центр делает все, чтобы таких капель стало больше. В этом году центр ввел должность координатора по работе с семьями. На этой должности будут работать два волонтера. Они будут работать с семьями, консультировать их по вопросам получения помощи. А еще планируется издать нечто вроде справочника, который поможет мигрантам получить какие-то услуги в Москве: в нем будет подробно описано, как устроить ребёнка в школу, как получить медицинскую справку, где и как собрать все нужные документы. В центре рассчитывают, что «путеводитель» будет переведён на другие языки — таджикский, например, или узбекский.

Волонтеры

Есть среди волонтёров и новички, и «старожилы» с большим стажем. Последние всегда готовы рассказать, почему они пришли работать в центр и поделиться историями из своей практики работы в «Таких же детях». Вот некоторые из них.
Аминат Солтаханова, 33 года, в 2002 году приехала в Москву вместе с семьёй. Сама училась в центре «Такие же дети» как ребёнок из семьи беженцев. Работает администратором центра последние 8 лет.

- Мне было 14 лет, когда мы впервые приехали в Москву из маленького городка недалеко от Грозного. Мой старший брат здесь учился, и мама решила, что, раз идёт война, то девушкам нельзя оставаться в Чечне. Мы ехали сюда на несколько месяцев, думали, что вернемся, а потом закончили здесь школу, поступили в университет и до сих пор здесь живем. У нас в семье все знают русский язык, и в центр мы приходили не только учиться, а чтобы общаться с другими людьми.

Первые два года жизни в Москве я все время хотела уехать домой. Это было очень тяжелое время: теракты, полицейские на улицах и в метро. Я чувствовала себя здесь в опасности. С одноклассниками часто были неприятности, чеченский вопрос стоял слишком остро. Мы снимали жилье, и каждый раз новые соседи среди ночи могли вызвать полицию — думали, что, раз у них в доме живет чеченская семья, то мы обязательно их взорвем. Полицейские ночью проверяли нашу квартиру. И так продолжалось очень долго. Моя мама и сестренка смуглые и темноволосые. Они почти в любом месте – в больнице, в школе, в магазинах, просто на улице – каждый день сталкивались с «понаприехали».

Этот центр нужен, я по себе знаю. Когда ребенок приезжает в чужую страну, он напуган, плохо понимает язык, ему кажется, что все москвичи злые, а тут он встречает тех, кто относится к нему с теплотой и заботой. Это меняет всё представление о городе, и ты уже не чувствуешь себя изгоем.

Света Клименко, 20 лет, студентка:

- Я знала о центре давно, многие мои знакомые здесь работали, и информация о нем периодически всплывала в моем окружении. В прошлом году в университете у меня начался курс преподавания русского языка как иностранного. И я подумала, что было бы хорошо эти знания где-нибудь использовать. До этого с мигрантами я почти не общалась, только с разнорабочими в магазинах или с лифтерами в нашем доме.

Мне поручили работать с девушкой из Зимбабве. С ней я занималась индивидуально русским языком и математикой. Мне очень повезло, она оказалась открытой в общении, и мы быстро поладили, несмотря на то, что она почти не говорила по-русски. Сейчас эта девушка перешла в центр для взрослых при комитете «Гражданское содействие», но мне кажется, наши занятия не прошли даром. Показателем для меня стала ситуация, когда мы с ней и с моей сестрой гуляли, и я разговаривала с сестрой, а потом повернулась к ученице, чтобы перевести для нее наш разговор. Но она ответила, что всё поняла.

Здесь я осознала, что преподавание – это мое призвание. Мама считает, что это мое личное дело, где я работаю и провожу время, а у бабушки представление о мигрантах ровно такое, как в телевизоре. Ей иногда тяжело объяснить, почему это нужно, почему это правильно.

Алексей Самсонов, 41 год, историк, волонтер со стажем:

- О центре я узнал через международный «Мемориал» и пришел сюда в мае 2017 года. У меня самая простая мотивация – сделать страну лучше. У нас много беженцев, а данные о них замалчиваются. У меня большой опыт общения с иностранцами, я был почти во всех странах бывшего Советского Союза. Волонтерский опыт я получил в Нидерландах, там мы тоже работали с беженцами. В Буркина-Фасо мы работали с местными племенами и строили школу.

Я историк, люблю антропологию, этнографию. Много лет я занимался бизнесом, работал в крупных иностранных компаниях. Сейчас решил работать в организации, которая помогает нашей стране. В центре я работаю в программе «Школа на коленке», веду обществознание. На моих уроках мы обсуждаем понятия и процессы, для этого нужно хотя бы базовое владение русским языком. Для многих — это основная проблема, - отмечает Алексей.

Новые волонтеры, готовые отдавать часть своих знаний и времени для детей мигрантов, всегда нужны центру, как воздух. Но надолго хватает не всех.

- Многие волонтёры неверно рассчитывают свои силы и сначала думают, что смогут помогать нам во всем, но в результате не выдерживают ответственности и быстро «выгорают». Они все сначала замотивированы спасать мир, а потом наступает усталость. Поэтому у нас появился штатный психолог и постоянные тренинги для волонтеров. Иногда мы сразу видим, что с этим волонтёром мы не сможем работать. По заполненной анкете можно понять, представляет ли человек чётко свой рабочий график, сколько времени он сможет уделять работе и когда. Приходят многие, а потом постепенно их становится меньше, особенно часто это происходит со студентами во время сессий. А кто-то оказывается просто безответственным и пропадает, - говорит директор Анна Тер-Саакова.

В центре вспоминают, что в прошлом году на 93 ребенка в какой-то момент приходилось 92 волонтера. Но уже к маю волонтеров стало в два раза меньше, некоторые просто перестали отвечать на звонки. Вместо 16 учителей математики осталось, к примеру, всего четверо – и это, конечно, отражается на общем уровне подготовки детей.

* * *

Начался новый учебный год. Интеграционный центр «Такие же дети» снова открыл свои двери для юных иностранцев, делающих первые шаги в своей жизни в новой стране. А его руководству придется приложить немало усилий для поиска финансирования, помещения и новых волонтеров. Если у кого-то из читающих эти строки возникнет желание помочь «Таким же детям», это можно сделать на сайте центра — здесь будут рады любой помощи.

Мадина Куанова
http://www.fergananews.com/article.php?id=9558

Илья Одегов: «Казахи мне ближе и роднее, чем российские русские»

Музыкант и писатель (и в этом качестве – лауреат, например, «Русской премии» за 2014 год), переводчик и полиглот Илья Одегов формально живет в Алматы, однако все его духовные поиски и обретения так или иначе связаны с путешествиями: на край земли, к вершинам человеческого опыта, к границам постигаемой реальности… Из одного такого путешествия Илья вернулся правоверным мусульманином; об этом обращении, о столкновении миров и менталитетов — в литературе и жизни — очередная беседа Санджара Янышева.

– Илья, ты родился в Новосибирске – а как оказался в Казахстане? Расскажи о твоей Алма-Ате.

– Моя мама родом из Алма-Аты. Училась в Новосибирске в университете, а когда мне было года четыре, решили переехать в Алма-Ату, к маме на родину. Алма-Ата – город-сад, с горами, яблоками и арыками. Я помню, как ещё в моем детстве Алма-Ата была красавицей. Везде раскидистые деревья, ароматы то цветов, то фруктов, невысокие чистенькие желтые дома, отражающие теплое солнце, арыки с ледяной и прозрачной водой. Машин на дорогах почти не было, люди ходили нарядные. Было время, когда мы всей семьёй переезжали из Алма-Аты в небольшой соседний город Капчагай, как раз в годы развала Союза. Поэтому Алма-Ату начала девяностых я почти не знаю. А в Капчагае было то, что, наверно, и в других небольших городах в те годы – разруха, отсутствие всех бытовых условий.

– А что вдруг – Капчагай?

– С жильём в Алма-Ате было туго, мы какое-то время кочевали по общежитиям, а потом купили квартиру в Капчагае. Там жилье было, конечно, доступнее. Ещё не начался кризис, поэтому казалось, что городок хоть и маленький, но с большим количеством прелестей – водохранилище рядом, природа и т.д.

В Капчагае я учился, там же окончил школу. Времена были суровые: ни отопления, ни газа, ни горячей воды, а электричество часто отключали. Зимой жили всей семьей в одной комнате, топили печку-буржуйку, чтобы согреться. Нагревали воду в огромных кастрюлях, потом выливали кипяток в ванну и разбавляли холодной водой, так и купались. С деньгами тоже было довольно туго, поэтому очень выручало нас то, что папа охотился и рыбачил. Ели дичь и рыбу, делали домашние заготовки на зиму. Всё это требовало, конечно, возни. Но вообще, сейчас понимаю, что это было очень круто. На обед – фазан, на ужин – сазан. Натуральные овощи и фрукты. А почему-то очень хотелось сосисок. Вот таких вот серых советских сосисок. Но сосисок не было. Зато была отличная школа-гимназия. Там поощряли творческие порывы учеников. У нас был свой театр, своя музыкальная группа, всё время проводились какие-то творческие конкурсы…

Потом, вернувшись в Алма-Ату, я увидел ее уже другой – очень творческой, хипповой, музыкальной, литературной. Расцветали андеграундные клубы, концерты, уличные тусовки. Как раз в то время появился «Мусагет» – фонд, который занимался поддержкой современной литературы, и из которого выросло целое поколение авторов, которые сейчас представляют Казахстан за рубежом. Моя бы воля, я б таким и сохранил облик Алматы – город-сад с мощным творческим потенциалом. И еще была в Алма-Ате какая-то теплая женская энергия, которая пропала после переименования в Алматы. А нынешний Алматы, как мне кажется, превратился в один большой рынок. Торговые центры, магазины, кафе, все что-то друг другу продают. Много понтов, пафоса, выпендрёжа, и всё это на фоне города довольно запущенного, в котором по ночам в парках не горят фонари, деревья нещадно вырубают, на центральных улицах стоят облупившиеся, покрывшиеся копотью дома, на дорогах вечные пробки…

– А что с языковой картиной города: русского по-прежнему больше, чем казахского? Исход русскоговорящих здесь не был настолько тотальным, как в соседнем Узбекистане, где почти все, кто остался, говорят с легким узбекским акцентом: избушькЯ, картошькЯ…

– В принципе, во всех казахстанских городах, где я бывал, русский язык либо основной язык общения, либо звучит наравне с казахским. В аулах – иначе, там чаще услышишь речь на казахском языке, но при этом и на русском могут говорить очень многие. Я сам несколько раз сталкивался с тем, что, попадая в аул, пытался говорить на казахском, рассчитывая воспользоваться возможностью и попрактиковаться, а местные жители, видя, что говорю я неуверенно, отвечали мне на русском. Конечно, они это делали из лучших побуждений, желая проявить уважение ко мне, гостю…

В среднем, на мой взгляд, жители северных казахстанских городов владеют более чистым и грамотным русским языком, нежели обитатели южных. Честно говоря, бывая в Актобе (бывшем Актюбинске) или в Оскемене (бывшем Усть-Каменогорске) я правильную и хорошо поставленную русскую речь слышу, пожалуй, даже чаще, чем в Москве. Что же касается Алматы, то там сейчас говорят и на русском, и на казахском, и на китайском, и на английском, и на других языках. Основной пока еще русский, но казахский недалеко отстает.

Всё чаще люди говорят на двух языках сразу, мешая в одной фразе русский и казахский – не только в использовании слов, но и в построении предложения. Это ситуация уже привычная. Поэтому и мои герои могут смешивать языки, говорить кальками.

– Ты женат на поэтессе Айгерим Тажи. Этот выбор как-то связан с твоими литературными пристрастиями, или – намерением укорениться поглубже в казахской идентичности?

– Да не, ну что ты. Тут же важен зов сердца, а остальное всё, включая национальную принадлежность, – условности. В кого влюбился, на той и женился. Но стихи Айгерим мне очень нравятся. Нравится вот этот неустойчивый баланс, который она умудряется держать, когда и рифма, и ритм, и образ присутствуют быть может на грани уловимости, но есть всегда… А что касается литературных пристрастий, то читательский вкус у нас далеко не всегда совпадает.

– Случались ли между вами какие-нибудь межкультурные «непонятки», курьёзы?

– Знаешь, трудно что-то вспомнить навскидку. Культура-то одна: советская. Точнее казахстанско-советская. Мы с Айгерим на одинаковых книгах и фильмах воспитаны, в похожей среде росли, по одним и тем же учебникам занимались. Всю жизнь провели в многонациональной среде, где были не только казахи и русские, но и украинцы, немцы, корейцы, греки, армяне и т.д. Мы одинаково привычны справлять и Наурыз, и Новый год. На Наурыз всю жизнь пекли лепешки и баурсаки, на Новый год – делали оливье и селедку под шубой. Манты готовили, дунганскую лапшу… А мама Айгерим – вообще волшебница кулинарии, и ее борщ вкуснее самого смачного киевского борща. Если и есть межкультурные различия, то они в нюансах и связаны скорее с семейными обычаями.

И вообще, у нас никогда не было такого, что вот здесь русский мир, а там казахский. Всё очень органично перемешано. У меня лучшие друзья и в школе, и в институте были казахи, например. А у Айгерим, насколько я знаю, друзья детства – в основном украинцы и немцы.

– Смешанные браки в империях – не самое редкое явление, куда реже встречаются случаи конфессионального обращения: художник приезжает в Страну Востока и принимает ислам… Известен случай Александра Николаева (Усто Мумина). И даже в этом контексте твой случай – особый.

– С Богом у меня отношения очень личные и при этом – свободные. Я много путешествовал по миру, причем многие путешествия носили характер эзотерический. Жил в Непале, занимался в буддийском монастыре ранней традиции, бывал в монастырях ошоистов, бабаджаистов и кришнаитов, общался с православными монахами – аскетами и отшельниками. В юности мне особенно хотелось заглянуть за край реальности, прорваться к каким-то откровениям. И мир мне устраивал встречи с разными очень продвинутыми людьми. Они принадлежали к разным конфессиям, а иногда и вообще никому и ничему не принадлежали, а просто сами по себе были такими.

Я знаю очень крутых эзотериков, которые раньше были совершеннейшими бандитами. Или, к примеру, Георгий Швец – один из главных моих Учителей, человек, открывший мне бесконечные возможности мира, – пришел к своей системе мироустройства не через суфизм или буддизм, а скорее через прикладные боевые искусства. Или волшебная Света Фридрик, у которой, на мой взгляд, вообще прямой контакт с космосом. Я благодаря ей испытал один из немногих в своей жизни моментов настоящего просветления. В общем, с встречами мне везло. Ну а я всегда стремился учиться, всё на себя примеривал, смотрел, как это работает, проверял.

К слову, встречи бывали не только с людьми, но и с книгами или фильмами. Это ведь тоже такие заряженные энергией предметы, которые способны войти с человеком в контакт и передать какое-то важное знание. Я хорошо помню с детства вот это ощущение, получение запредельного знания, которое невозможно выразить словами, после прочтения «Веселых молодцев» Стивенсона или рассказов Пола Боулза.

– Расскажи про какой-нибудь интересный опыт, может быть, экстраординарный.

– Ну вот, например… Приехали мы однажды с друзьями в деревню Окунево. Это такая маленькая деревня в Сибири, в которой, как считается, когда-то жили древние арии. Там много всего любопытного. Половина деревни – храмы разных религий. Вокруг в лесу странные древние котлованы и извивающиеся деревья. По улицам ходят лысые люди в целлофановых пакетах. Атмосфера таинственная. Жили мы в палатках, которые разбили на территории дома главы местных староверов. Мы просто постучались в самый красивый дом, чтобы узнать дорогу, а в итоге никуда дальше не пошли.

Его звали Саша. Глаза светлые, почти прозрачные. А весь дом внутри и снаружи украшен резными деревянными фигурами и какими-то символами. Саша говорил, что собирается уехать и ждёт человека, который смог его дом прочесть, понять все символы. Такому человеку он бы дом и отдал. Днём Саша работал в доме, изредка проведывал нас, а ночью уходил гулять. И через некоторое время в лесу начинали выть волки. Всегда именно в этой последовательности.

Но по-настоящему в Окунево самым клёвым и интересным была не встреча с оборотнем, не посещение вигвама, не исландский мох, который мы ели вместе с местными эзотериками, не бабаджаистские огурцы с молоком на завтрак, и даже не удивительно красивые тихие ночные танцы лошадей. Самым клёвым было в Окунево спать. Мы могли проснуться утром, приготовить на костре завтрак, и в процессе его поглощения, вдруг, снова уснуть – кто где: на бревне, на траве, у костра. Не вздремнуть, а именно уснуть – глубоко и сладко. И вот именно это я всегда вспоминаю с трепетом, когда думаю об Окунево. За этим сном я бы мог туда вернуться однажды.

– Однако в конце концов ты выбрал ислам, точнее, суфийский орден накшбанди. Или – это он тебя выбрал?

– Принадлежность к исламу у меня довольно условная. Во-первых, я не практикую пятиразовый намаз, регулярный дарет (ритуальное омовение), зикр и т.д., хотя всё это делать умею, и делаю, когда оказываюсь среди накшбанди или где-нибудь в путешествиях, встретив понравившуюся мечеть. Во-вторых, всё-таки суфийская традиция – более древняя, чем ислам, и ислам стал скорее самой удобной формой для суфийских практик и умений. Тем не менее, суфии считают себя мусульманами. А вообще мусульманином стать просто – нужно только признать, что Бог – один, а Мухаммад – его пророк. А я в этом никогда и не сомневался.

…Так получилось, что самый, на мой взгляд, продвинутый человек из всех, кого я встречал, был суфием, суфийским шейхом. Повстречавшись с ним, я решил, что раз этот путь может привести вот к такому результату, значит, истина где-то рядом. И до сих пор так считаю, хотя после смерти этого человека, мой пыл несколько остыл. Но вообще, в религии для меня слишком много ограничений, а в вере – слишком много веры. У меня был ряд личных трансперсональных переживаний, благодаря которым я какие-то вещи узнал, и вот это знание для меня куда более ценно, чем любые догматы.

– Какие именно вещи? Достаточно, чтобы основать своё учение?

– Мне кажется, что все такие откровения – очень личные. Это как бы временно открывающийся доступ к фрагменту кода, лежащего в основе устройства Вселенной. И я ведь не изобретал какой-то специальный путь, чтобы этот доступ получить. Я просто очень хотел заглянуть туда, и жизнь как-то сама меня вывела – через случайную молитву, через нерегулярные духовные практики, через удачно принятые психотропные вещества, через любовь, в конце концов. И вообще – ну кто я такой? Просто любопытный, которому повезло несколько раз подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы увидеть, что там за стеной. Да и то: нет никаких гарантий, что стена была выбрана правильно.

– В чем именно выражалась продвинутость шейха? Кстати, как его звали?

– Шейха звали Иброхимжон. А насчет продвинутости – ну, я не видел никаких чудес, им совершаемых. Просто от него веяло благодатью. Глаза были огромные, светящиеся, как на иконах. По земле он ходил так, словно не весит ничего, будто бы летает и только имитирует ходьбу. Он мог появиться где-то вдалеке, выйти из дома и в воздухе сразу появлялся какой-то особый приятный аромат. Не знаю, как еще объяснить. Ему точно не было нужды что-то доказывать. При его появлении все и всё сразу понимали. Момент встречи помню. Это было во время праздника Маулит (день рождения Пророка Мухаммеда), в одном ауле рядом с Туркестаном. Там находится священный колодец Зям-Зям (Замзам)…

– Арабское слово?

– Да. Это колодец со святой водой. Туда забрасывают вёдра для гадания – кто-то достает чистую воду или грязную, полное ведро или пустое, монету в воде или камень. У кого-то ведро ломается. По легенде туннель этого колодца ведет в Мекку. Когда воину и приспешнику Пророка по имени Укуш-ата отрубили голову, она провалилась под землю и пробила путь к могиле Пророка.

Так вот, было время намаза. Все ждали хазрета (хазрет-султан – глава ордена, шейх), но он не шел. Поэтому постепенно брадары (дословно – братья, члены ордена) начали заходить внутрь здания, готовиться к намазу. Снаружи осталось всего несколько человек, в том числе и я. И тут он вышел из дома, стоящего поодаль, и каким-то образом сразу оказался перед нами. Я помню, как здоровался с ним, глядел ему в глаза. И понимал всё, что он говорил, хотя говорил он по-узбекски.
Несколько лет подряд я каждый год ездил на Маулит, где встречался с хазретом, но встречи эти были короткие. Не я один хотел с ним пообщаться. Мне казалось, что он ко мне особенно благосклонно относился, но, наверное, это всем так казалось. Брадары рассказывали, что можно прийти в дом к хазрету в Узбекистане, и уже там иметь возможность полноценно с ним побеседовать. Я всерьез думал об этом, но как-то стеснялся, откладывал... А потом хазрет умер, и ехать стало уже не к кому.

– По поводу ограничений в религии. Мне кажется, суфизм – даром, что более древний, – это и есть такое, что ли, исламское «лютеранство», предельное освобождение от наросших на «теле» религии усоногих догматов, да?

– Усоногие догматы! (Смеется).

– Ну да, по аналогии с днищем корабля после до-о-олгого плавания.

– Суфизм уже много лет находится при исламе, он принял мусульманские ритуалы, термины и так далее. Но свободы там, пожалуй, больше. Взять хотя бы тот факт, что в исламе к творчеству относятся настороженно. Незачем, мол, заниматься умножением сущностей и тщеславно имитировать функции единого и единственного Творца. А вот в суфизме особые места занимают музыка, поэзия, танец. Я многое почерпнул для себя из суфизма, и знаю, что в этом колодце еще много воды, но уже сейчас понимаю, что одно дело – найти хорошую проторенную дорогу, и совсем другое – свой путь.

– Герой твоего рассказа «Намаз» – ребенок, мальчик – впервые сталкивается с ритуалом, которые совершает его невесть откуда возникший родственник. Мир ислама здесь внешне-чужой – как чужд мальчику этот лысый бородатый дядька…

– Этот рассказ родился из грации намаза. Я увидел людей, которые совершали его невероятно грациозно, с абсолютной естественностью, без каких-либо усилий. Со стороны казалось, что они двигаются не за счет мышц и суставов, а ведомые какой-то внешней силой. Но всё это было уже в сознательном взрослом возрасте. А ребенок в рассказе был мне удобнее – у него и восприятие чище, и действие нафса очевиднее.

– Нафс – и есть главная тема рассказа?

– Да, конечно! Как и всех рассказов из цикла «Культя». Нафс – это «я», эго, низменная душа, тот самый кусочек клея, который понадобился для соединения высокой души и материального тела, и который поэтому возомнил себя главным. Проявление нафса в рассказе – это желание мальчика выплюнуть вишнёвую косточку прямо в лысину дяде.

– Значит, ось противопоставления «свой – чужой» (свой мир – чужой дядя) здесь не единственная.

– Не единственная. Вообще, да, я часто в своих вещах сталкиваю разные миры. Скажем, цикл «Чужая жизнь» – он именно об этом: о столкновении менталитетов, о людях, оказывающихся в чуждом им пространстве. И «Пришельцы» об этом же. Мне кажется, что эта тема во многом мне и лично близка. Я родился в России, но вырос и живу в Казахстане. Среди предков – русские, украинцы, литовцы и даже вроде бы грузины. Как русский, я не могу говорить от лица казахов, а российский менталитет мне, казахстанцу, чужд и непонятен. В мечетях на меня смотрят часто с подозрением, а в православных церквях все время делают замечания. Это очень тонкая грань – между чужим и своим. И я на этой грани всю жизнь балансирую.

– В рассказе «Овца», тем не менее, ты смотришь на мир то глазами героини-казашки, то глазами героя-казаха, то вообще – собаки...

– Но одно дело – литература, а другое – чувство национальной принадлежности. Я ведь не могу сказать: «мы, казахи, всегда поклонялись Небу», понимаешь? При этом казахи мне ближе, понятнее и роднее, чем российские русские.

– И чем казахские русские?

– Среди казахских русских немало чувствующих то же, что и я.

Беседовал Санджар Янышев
http://www.fergananews.com/article.php?id=9167

Кыргызстан: В Оше люди плачут и сходят с ума

Ош не вымер. Люди на улицах все-таки встречаются: кто торгует, кто покупает, кто-то просто спешит по делам. Но все боятся друг друга, с опаской смотрят на проезжающие мимо подозрительные машины: вдруг оттуда выйдет кто-нибудь с автоматом и пальнет?

Я проезжал по центральной улице Оша мимо узбекской махалли. Раньше там был небольшой базарчик, люди торговали фруктами, овощами, горячими лепешками. В чайхане сидели старики, которые весело что-то обсуждали или играли в шахматы. И такие соблазнительные запахи оттуда текли – нельзя было мимо пройти, не зайдя или не купив что-нибудь.



Воспоминания нахлынули на меня, и я свернул в махаллю.

Collapse )

В Центральной Азии есть только одна граница – узбекская

Переход узбекской государственной границы требует от людей немало времени, терпения и, нередко, денег. В этом на своем опыте убедилась внештатный корреспондент «Ферганы.Ру», которой недавно понадобилось выехать из Узбекистана в Казахстан. Collapse )