?

Log in

No account? Create an account

June 2nd, 2017

Конкурс проектов на памятник первому президенту Узбекистана Исламу Каримову стал поводом для заочной полемики, развернувшейся между узбекским скульптором Дамиром Рузыбаевым, в прошлом директором Музея искусств республики, и Борисом Чуховичем, искусствоведом и исследователем из Монреальского университета. Первый критически отозвался о работах конкурсантов, второй заметил, что иного результата и не могло быть. Реакция Чуховича задела Рузыбаева и он разместил в одном из узбекских СМИ свой ответ ему. Чухович отозвался статьёй, которую «Фергана» предлагает вниманию своих читателей сегодня.

* * *

Уважаемый Дамир Салиджанович,

Половина Вашей последней заметки по поводу конкурса на памятник Каримову стала публичным обращением ко мне. Я отвечу тем же: первая половина этого текста адресуется прежде всего Вам, вторая к Вам отношения не имеет.

Начну с того, что показалось позитивным: нечасто за последние 25 лет в Узбекистане позволяли себе критически высказываться о государственных начинаниях. Правда, Ваши грозные стрелы угодили в анонимных чиновников Министерства культуры, то есть в молоко, но саму попытку критического высказывания в атмосфере привычного для Узбекистана елея стоило бы поприветствовать.

Что касается Ваших претензий, начну с малости. Вы сетуете на то, что я именовал Вас «крупным госчиновником», и утверждаете, что, занимая с 1988 по 1997 годы пост директора Государственного музея искусств, считали свою должность творческой, так как были выбраны коллективом, даже не являясь при этом членом партии. По части творчества спорить не буду – при желании так можно воспринимать любую работу. Посвятив немало текстов искусству Узбекистана 1980-1990-х годов, мог бы утверждать, что наиболее интересные узбекские выставки этого времени прошли вовсе не в Музее искусств, но мои суждения субъективны. Что до институциональной стороны вопроса, вряд ли те, кто помнит развал СССР, воспримут Ваши слова всерьез. Отсутствие партийности в конце 1980-х, когда по стране шла волна публичного сжигания партбилетов, не было препятствием при заступе на чиновный пост, а выборы должностного лица не лишили его номенклатурного статуса. К тому же перестроечные выборы директоров были скоро отменены, и своему долговременному пребыванию в начальственном кресле Вы обязаны уже не трудовому коллективу, а лично президенту Каримову («он трижды «спасал» меня, и только благодаря этому я продержался на этом посту девять лет»). Отчего ж Вы не чиновник?

Дело, однако, не только в проформе. Мы не близко, но все же лично и давно знакомы, и употребленная мною характеристика была вполне нейтральной, учитывая практики Вашей директорской службы, с которыми мне, к сожалению, довелось столкнуться. Для иллюстрации своих слов приведу цитату из собственной давней публикации 1990-х годов, посвященной среднеазиатским рукописям академика Федора Шмита, хранившихся в архиве «Вашего» музея:

«По странной иронии судьбы Государственный музей искусств Узбекистана (ГМИ) в начале 90-х годов сыграл ту же роль в отношении шмитовских рукописей, что НКВД в 37-м. В 1992 году Министерство по делам культуры Узбекистана утвердило в программе работы изучение рукописей силами НИИ искусствознания. Однако ГМИ в лице тандема директора и библиотекаря (Д.Рузыбаев, С.Миносян) воспротивился этому, ограничив внешний доступ к внушительному массиву рукописей тремя сеансами работы по два часа. Затем было принято еще более странное решение о том, что изучение работ Шмита будет вести непосредственно библиотекарь Миносян. Ни единой строчки, им посвященной, из недр ГМИ так и не вышло, и рукописи академика в очередной раз были похоронены в музейном архиве».

Проще говоря, увидев, что кому-то со стороны – даже не иностранцу или случайному неофиту, а коллеге из ташкентского института искусствознания, – интересны рукописи, хранящиеся в музее, его коллектив и директор взревновали и, покрючкотворствовав, решили посторонних от своих архивов отвадить. Результат был предсказуемым: несмотря на шесть часов, отведенных на чтение, моя работа о среднеазиатских рукописях Шмита – увы, вынужденно отвлеченная и гипотетическая, но все же объемом с диссертацию, – была опубликована, а музей, обладавший исчерпывающим и эксклюзивным доступом к шмитовскому среднеазиатскому наследию, так ничем и не разродился. Полагаю, что этот эпизод дает мне право сказать: бюрократические проволочки, ведомственные интересы и фаворитизм для Вас подчас были важнее того дела, за которое Вы получали зарплату.

Теперь о главном. В своем тексте Вы говорите о том, что мое эссе о памятнике Каримову Вас покоробило переходом в поле «политического диспута». Вы ведь хотели об искусстве... Чтобы скульпторы ваяли не шнурки на обуви президента, а его нетленный образ.

Ваше раздражение типично. Говорить о политике в арт-тусовке Узбекистана – дурной тон. Она воспринимается как банальность, про которую «и так всё понятно», или хуже того – как нечистоплотность, которую проявляют исключительно ради тридцати сребреников. Даже когда ташкентские художники инициируют сугубо политические проекты, они не выносят разговора о политическом.

Показательна история, случившаяся несколько лет назад с выставкой My favorite tree. Этот веселый проект был посвящен абсурдистской привязанности республиканских властей к хвойным и их ненависти к лиственным растениям. Организаторы пригласили публику к виртуальному обсуждению в Фейсбуке, но после первых же высказываний по существу вопроса (а существо состояло в феноменальной и достойной текста Фрейда любви среднеазиатских лидеров к хвое «? la кремлевские ёлки» и в их ненависти не то к «колониальным платанам», не то к «автохтонным чинарам») потребовали «прекратить политические провокации» и сконцентрироваться исключительно на «художественных аспектах» своей работы. Поскольку же суть их проекта обрекала на дискуссию о политическом, чего в республике либо чураются, либо боятся, доступ к странице панически закрыли, а затем и вовсе удалили ее от греха подальше. В этой истории подтвердилась максима французских студентов 1968 года: «всё является политическим» – и участие в политическом диспуте, и отказ от него.

Та же ситуация – с конкурсом на памятник Исламу Каримову. Казалось бы, конкурсный сюжет неминуемо связан с сегодняшней символической интерпретацией результатов правления первого президента республики. Однако Вы сочли достаточным раскритиковать скульпторов лишь за излишний натурализм и незнание пропорций, не замечая того, что Ваши заметки являются критическими «шнурками», отвлекающими внимание от действительно важных сюжетов.

Впрочем, несмотря на нежелание вступать в политические дебаты, Вы все же пропели почившему лидеру Узбекистана ритуальную осанну – за «способность разбираться в людях, в ситуации и принимать правильные решения» и за «мирное небо над головой». Перечислю по диагонали «банальности», оставшиеся за скобками Вашего благодарственного слова. Одна шестая трудового населения республики находится за рубежом в поисках работы – этих наиболее угнетенных на чужбине трудяг Каримов называл «позором нации». По уровню коррупции Узбекистан стабильно остается в первой двадцатке мирового рейтинга, соседствуя с Конго и Бурунди. Развалена система здравоохранения, по средней продолжительности жизни республика занимает 133 место в мире (а ведь есть исследования, согласно которым в начале 1970-х годов продолжительность жизни в Узбекистане равнялась среднему показателю стран будущего ЕС). Про систему образования, правда, лишь художественного, вы и сами высказались. В реестре заслуг Ислама Абдуганиевича – заминированные отношения с соседями, создание компрадорской экономики, замена социальных подушек безопасности советского времени на запрограммированное обогащение господствующей верхушки, создание немногочисленного «обслуживающего слоя» в виде силовых структур с беловоротничковой интеллигенцией и бесправие основного населения страны. Однако такие сюжеты слишком низки, чтобы занимать место в беседах истинных интеллектуалов, которые, как заводные, сыплют цитатами из Руми, показывая, что царство их не от мира сего.

Впрочем, один из Ваших пассажей действительно можно прочесть иначе, чем я это сделал, хотя причиной тому была исключительно его сверхэластичность. Сначала Вы написали следующее:

«Я считаю, что каждая эпоха оставляет свое отражение и свой след в пластике. К примеру, в древней Греции в эпоху Перикла — наибольшего рассвета искусства — был создан Парфенон с гениальными фигурами Фидия. Эпоха Екатерины II оставила памятник Петру I, это работа Фальконе. В эпоху Сталина отражением стал монумент Мухиной «Рабочий и колхозница». У нашей эпохи отражение — это памятник Амиру Темуру, работа Ильхома Джаббарова. И до нынешнего конкурса я считал, что исторической справедливостью будет поручить создание памятника Исламу Каримову этому скульптору».

Я воспринял это высказывание как комплимент Джаббарову: ведь не каждого скульптора сравнивают с Фидием, Фальконе или Мухиной. Однако уточнение в новом Вашем тексте туманно намекает на совершенно иной смысл. Переиначивая свою цитату, Вы вводите в нее новый нюанс:

«У нашей эпохи есть свое отражение. Это памятник Амиру Темуру в Ташкенте. Главный отражатель – Ильхом Джаббаров. Кстати, на этой выставке (добавлю – посредственной) у него, наверное, наиболее приемлемая работа».

И уточняете:

«Это вовсе не значит, что Джаббаров – лучший. Свою оценку даст история, а я могу только констатировать, что он был «дворцовым» скульптором, и был востребованным, а эти понятия – лучший и востребованный – различны, а порой даже противоположны».

Видимо, Вы здесь хотели сказать о том, что лучшие в наше время понятны единицам, а востребованные – массам и их вождям, но эта мысль давно сформулирована Клементом Гринбергом, и вряд ли ее стоит сегодня некритически воспроизводить.

Меня в Вашем уточнении привлек совершенно иной нюанс: вы говорите о востребованном дворцовом скульпторе. Но дворцовые художники кучкуются при монархе или деспоте, посвящая свои творения прежде всего абсолютности власти, обожающей хиазмы типа «Тимур – это Каримов вчера», а «Каримов – Тимур сегодня». К сожалению, произнеся загадочный пассаж о «дворцовом скульпторе», Вы увели рассуждение совершенно в другую сторону, напомнив о мудрости первого президента, вновь сетуя на неназванных чиновников (отчего не придворных?) и нахваливая действующего президента («Я приветствую те изменения, которые у нас сейчас происходят. Радуюсь за свою родину»; «меня радует и обнадеживает желание нашего нового президента в течение двух лет кардинально поменять команду», и так далее). В этом Ваша речь вписывается в новую для Узбекистана риторическую традицию, в рамках которой говорящему надлежит отвесить поклоны сразу двум президентам: ушедшему за то, что сделал для страны, и новому – за отмену сделанного предыдущим.

В подобных речах часто обнаруживается противоречие между декларируемой фабулой и внутренним смыслом. Фабула Вашей критики – непрофессионализм сегодняшних узбекских скульпторов и косных функционеров, внутренний смысл – челобитная новому руководству страны («хорошему капитану нужна команда из надежных сподвижников, думающих не только о собственной выгоде. А мне, в свои 78 лет, пришлось ждать так долго, что еще 2 года могу потерпеть, авось известного во многих странах художника признают и в собственной стране. И дадут возможность реализовать хоть некоторые из моих идей еще при жизни»). Винить лично Вас в таком поведении нет смысла. Зачатки гражданского общества, которые формировались в Узбекистане в 1980-е годы, срезаны под корень, и сегодня, чтобы добиться своей цели, подданные должны нести бумагу в Приемную, дабы достучаться до Самого. Какого памятника достоин создатель этой кафкианской ситуации? Появление при узбекистанской Академии художеств «слишком правдивых» веласкесов или хотя бы сатиры в духе «Муштума» 1920-30-х годов невозможно. Да и неуместна сатира в мемориальном сооружении. Каким же, в таком случае, должен предстать памятник первому узбекскому президенту, если мы хотим, чтобы он был правдивым и современным?

Ислам Каримов умер банальным постсоветским правителем, выросшим из сталинской шинели. Его вкусы были стандартными, тома сочинений наполнены безликими трюизмами, от его речей сводило скулы от скуки. Адекватнее типового отформованного монумента советскому вождю здесь ничего не придумать, тем более что современное искусство к формованной копии относится внимательно и с пониманием. Президент, всю жизнь боровшийся с призраками советского прошлого и увековеченный в виде стандартной советской статуи – в этом есть ирония уже не художника, а Истории. Надеюсь, этот монумент будет воздвигнут, со шнурками или без.

Между тем памятник Исламу Каримову в Москве семья президента решила заказать английскому скульптору Полу Дэю (отчего-то названного «культовым»). В том, что касается иронии Истории, этот жест кажется трижды симптоматичным.

Первое: вручая призы, организаторы конкурса Академии художеств утешали призеров и некоторых конкурсантов тем, что памятники покойному президенту будут поставлены не только перед ташкентским Оксароем (резиденцией президента. – Прим. «Ферганы»), но и в других городах Узбекистана, а также за рубежом. И это означало, что у неотобранных для главного монумента задумок ташкентских ваятелей остается шанс занять место под солнцем. Пол Дэй в конкурсе не участвовал, и делегирование заказа именно ему указывает на неудовлетворенность президентской семьи результатами академического конкурса. Однако Академия художеств – плоть от плоти детище президентской семьи. Ислам Каримов создал Академию и придал ей статус министерства. Члены президентского семейства участвовали в финансировании различных проектов Академии, учреждали гранты для ее членов, сотрудничали со множеством академиков, закупали их работы. То, что два десятилетия спустя семья Каримова решила не привлекать скульпторов Академии к московской версии памятника Каримову, является критичной самооценкой: «двойку» влепили вовсе не Академии, а прежде всего тем, кто ее создал и опекал.

Второе: Пол Дэй известен большими городскими скульптурами и своеобразными приемами перспективного построения, в духе Реймонда Мейсона, Энтони Грина, Джоржа Тукера (и, собственно, отчего не Чупятова?). В его культурном мире доминирует исторический или современный город Западной Европы с его специфическими сюжетами и аурой. Справедливо задаться следующими вопросами: соприкасался ли скульптор в своем творчестве со Средней Азией и с Узбекистаном? Известно ли ему было имя Ислама Каримова до получения заказа? Не является ли, по мнению семьи президента, НЕ-знание скульптором реалий Узбекистана выгодной особенностью ситуации, учитывая, что в противном случае англичанин мог отказаться от сомнительной чести создать памятник диктатору или потребовать существенно больший гонорар, компенсирующий репутационные издержки?

Третье: симптоматично то, что известный западный автор выбран семьей президента для постановки памятника не где-нибудь, а именно в Москве. Ведь идеология независимого Узбекистана, 25 лет прокламировавшаяся первым президентом, была замешана на антиколониальном и, соответственно, антимосковском дискурсе. Независимость – наиболее частое слово в словаре Каримова – обозначала и подразумевала прежде всего независимость от Москвы, бывшей имперской столицы. Поработав министром финансов Узбекской ССР и затем первым секретарем республиканской Компартии, Каримов не раз поминал унизительные хождения по московским кабинетам. Больше, чем любой другой среднеазиатский руководитель, он был настойчив в дистанцировании от московского доминирования и в неприятии долговых, коллективных или союзнических обязательств перед бывшим союзным центром. Перевод узбекского языка на латиницу, расширение изучения и зоны хождения английского языка и многие другие шаги свидетельствовали о его искреннем и эмоциональном стремлении отстраниться от русско-советского наследия и, опираясь на собственные – действительные или изобретенные – корни среднеазиатской культуры, а также на самостоятельные действия на международной сцене, уничтожить вековую колониальную зависимость от бывшего старшего брата.

Если при всем сказанном эрзац стандартного советского памятника планируется установить в Ташкенте, а эксклюзивный проект «культового английского автора» – в Первопрестольной, это будет означать, что антиколониальная часть программы первого президента потерпела фиаско. Чего больше в этом парадоксальном жесте: искреннего желания представить лучшее в столице бывшей родины? провинциального страха быть осмеянными за неказистость работы соотечественника? стремления посредством импорта британского искусства в Москву прослыть там большими европейцами, чем сами москвичи? подспудного признания компрадорской буржуазии в том, что истинным центром притяжения для нее является вовсе не та территория, из которой она выкачивает ресурсы и богатства?

Как бы то ни было, ясно, что английский вираж в истории мемориального памятника узбекскому президенту не вписывается в ту символическую картину мира, которую сам Каримов старательно создавал на протяжении своего правления. Главные сюжеты сотворенного им идеологического культа – лозунг «Узбекистан, государство с великим будущим», монумент независимости в виде глобуса отдельной страны, новосочиненная «история узбекской государственности», почвенническая доктрина «Духовность и просвещение» и тому подобное – были центростремительными. В реальности подспудно сформировалась встречная центробежная тенденция. К ней можно было бы относиться как к «издержке большого пути», если бы она исчерпывались иммиграцией, гастарбайтерами, джихадистами и другими низовыми движениями, вымывающими часть населения Узбекистана из страны. Но выталкивающая сила проникла в само основание каримовского идеологического проекта и дезавуирует его изнутри. Старший сын первого президента живет в Подмосковье, внук – в изгнании в Лондоне, младшая дочь с семьей обосновалась в Швейцарии, старшая, по различным сведениям, находится либо в заточении, либо в бегах, один из представителей более дальней родни недавно задержан в Киеве и более всего страшится экстрадиции на родину. Разлад между мифологическими дискурсами и компрадорским раздраем внутри президентской «первичной ячейки» является ясным индикатором тупика, в который ее глава завел страну.

В этом контексте понятно, что «хороший памятник Каримову» является утопией. Ведь памятник не исчерпывается фигурой на пьедестале. Его символическое значение всегда определяется минимум четырьмя факторами: персонажем, художником, местом установки и общественным восприятием. Пресс-коммюнике, официальные репортажи, подстраховка в виде импортированного именитого скульптора на восприятие общества влияют, но не предопределяют его. Отношения зрителя к монументу будет зависеть от эволюции коллективной памяти об Исламе Каримове. И если прообразом для конкурсных монументов послужили советские прототипы, биография каримовского памятника, возможно, напомнит участь некоторых из них.

* * *

На фотоколлаже – Борис Чухович (слева), Дамир Рузыбаев (справа), в центре – один из конкурсных проектов памятника Исламу Каримову.

Борис Чухович

http://www.fergananews.com/article.php?id=9433
Комитет по защите журналистов (Committee to Protect Journalists, CPJ, Нью-Йорк) призывает власти Кыргызстана обеспечить безопасность независимого журналиста Улугбека Бабакулова, которому поступают угрозы смертью после публикации 23 мая на сайте «Ферганы» материала о националистических высказываниях в социальных сетях.

Бабакулов, проанализировав сообщения в социальных сетях, обнаружил комментарии, направленные против узбеков как этнического меньшинства и содержащие призывы их уничтожить, чтобы создать «чисто» киргизское государство. А 27 мая главный телеканал Киргизии - Общественная телерадиокомпания (ОТРК) – показала программу, в которой назвала Бабакулова «зачинщиком межнациональной розни» и «врагом Кыргызстана», напоминает CPJ.

«Помимо многочисленных нападок на него в киргизскоязычных и русскоязычных СМИ, контролируемых государством, Улугбек получал угрозы смерти в социальных сетях. За ним и его семьей установлено наблюдение. Два дня назад неизвестные люди пришли и сфотографировали его дом, когда Улугбека не было дома. Его жена испугалась. Мы встревожены угрозой его безопасности», - сказал главный редактор «Ферганы» Даниил Кислов.

«Киргизские власти несут ответственность за безопасность независимого журналиста Улугбека Бабакулова и обеспечение его права информировать и самовыражаться, не опасаясь возмездия, - заявила координатор программы CPJ в Европе и Центральной Азии Нина Огнянова. - Мы призываем силы безопасности Кыргызстана расследовать угрозы жизни Бабакулова как серьезное преступление, и призываем киргизских законодателей отказаться от требований лишить его гражданства».

Сам Бабакулов заявил, что критиканам следует внимательно прочитать его вызвавшую такой резонанс статью «Люди как звери. В киргизском сегменте соцсетей звучат призывы к расправе над «сартами», чтобы понять, что ее автор проделал работу за спецслужбы, выявляя в Кыргызстане националистов.

«Я как раз раскрываю националистические призывы, которые наводнили соцсети. И призываю обратить на эту тревожную ситуацию внимание, пока это еще не поздно. Националисты подняли вопрос о том, что узбеков надо гнать из Кыргызстана, в преддверии [годовщины] июньских событий. Это опасная тенденция, о чем я и писал. Именно в социальных сетях некоторые националисты призывают к разжиганию межнациональной розни. А власти, видимо, пытаются перекинуть проблемы с больной головы на здоровую: они не могут решить проблему с национализмом и отношением к нацменьшинствам, поэтому им надо найти козла отпущения. В итоге они пытаются сделать меня виновным в своих неудачах», - пояснил журналист.

В марте 2017 года на сайте «Ферганы» было опубликовано открытое письмо Улугбека Бабакулова президенту Кыргызстана Алмазбеку Атамбаеву, в котором содержалась критика усиления давления правительства на независимые средства массовой информации.

Атамбаев неоднократно критиковал независимые СМИ, в том числе «Фергану» и кыргызстанский сайт «Заноза». В марте 2017 года он обвинил конкретно Бабакулова и некоторых других журналистов в обливании Кыргызстана грязью за «иностранные деньги». Генеральная прокуратура возбудила уголовное дело в отношении «Занозы», двух журналистов, а также киргизской службы Радио Свобода «Азаттык», обвинив их в «оскорблении президента», напоминает CPJ.
http://www.fergananews.com/news.php?id=26469
Подписанием итогового протокола завершилось накануне в Душанбе заседание правительственных рабочих групп Узбекистана и Таджикистана по вопросам делимитации и демаркации узбекско-таджикской госграницы. «На встрече обсуждены правовые вопросы прохождения линии государственной границы по ее отдельным несогласованным участкам», - сообщает МИД Узбекистана, отмечая, что «переговоры прошли в конструктивном духе и дружеской атмосфере». Подробности переговоров не сообщают ни узбекская, ни таджикская сторона — аналогичное скупое сообщение опубликовано и на сайте МИД Таджикистана.

Протяженность таджикско-узбекской границы составляет 1332,9 км. Из общей протяженности сухопутная граница составляет 1228 км, остальные 105 км проходят по реке. На сегодняшний день несогласованными остаются около 60 километров границы двух государств, напоминает «Азия-плюс». В основном, это участки между Спитаменским и Зафарабадским районами Таджикистана и Бекабадским районом Узбекистана. Одним из основным спорных участков является расположенная на реке Сырдарья Фархадская ГЭС и ее водохранилище, на которые претендуют оба государства. Плотина Фархадской ГЭС регулирует подачу воды в оросительные каналы, обслуживающие сельхозугодия Таджикистана и Узбекистана.

Следует отметить, что после прихода к власти в Узбекистане Шавката Мирзиёева это уже вторая встреча рабочих групп правительственных делегаций Узбекистана и Таджикистана по вопросам делимитации и демаркации межгосударственной границы. Первая состоялась в декабре 2016 года. При предыдущем лидере Исламе Каримове решение пограничных вопросов носило вялотекущий характер. До 2002 года, стороны определили порядка 86 процентов линии общей границы, в этом же году был подписан Договор о таджикско-узбекской госгранице. Переговоры по спорным участкам фактически были приостановлены с 2009 года. Попытка их возобновить была предпринята на прошедшей в апреле 2015 года в городе Худжанде, что на севере Таджикистана, первой за годы независимости встрече начальников генеральных штабов Пограничных войск Узбекистана и Таджикистана.

Напомним, что новый узбекских президент взял курс на сближение с соседями и, в частности, с Таджикистаном. К настоящему времени возобновлено прерванное 25 лет назад авиасообщение между двумя странами, активизировались торгово-экономические отношения. Обсуждается вопрос послабления визового режима.

На саммите в Эр-Рияде 21 мая состоялась первая встреча президента Шавката Мирзиёева с таджикским коллегой Эмомали Рахмоном. Однако о взаимных официальных визитах информации пока нет.
http://www.fergananews.com/news.php?id=26470
В столице Кыргызстана на улице Токтоналиева 2 июня началась массовая вырубка деревьев. Местные жители пытаются защитить деревья, закрывая их своими телами, но милиция их задерживает и доставляет в отделение, сообщает «Заноза».

По ее данным, мэрия Бишкека в рамках китайского гранта запланировала реконструкцию улицы Токтоналиева: дорожное полотно шириной 7,9 метра расширят до 11 метров, чтобы эта трасса разгрузила улицу Ч.Айтматова.

«Мы строим четырехполосную дорогу плюс мост через Ала-Арчу. В зону строительства попадает 143 дерева. Из них 70 - больные, есть заключения энтомологов. Есть деревья, которые растут прямо на ирригации или на обочине дороги. Но есть план посадок, высадят больше, чем вырубят, - 208 крупномерных саженцев. Кроме этого, будет высажено 520 метров живой изгороди. На одном из участков мы сохраняем молодые дубы», - сообщил вице-мэр Бишкека Бакыт Дюшембиев.

Жильцы высказались против вырубки деревьев, а в мэрии пообещали рассмотреть возможность реконструкции дороги с сохранением зеленых насаждений. 26 мая вице-мэр Бишкека Эркинбек Исаков сообщил, что «Зеленстрой» и мэрия не подписали ни одного акта по сносу зеленых насаждений. Однако 2 июня на улице Токтоналиева деревья начали вырубать.

«Мэрия обещала не трогать деревья на тротуарах, но их тоже срубили. Более того, срубили то, что относится к ТСЖ», - возмущаются жильцы.

«Дорогу надо строить. Строительный сезон очень короткий. И останавливать процесс неправильно. Поэтому принято решение о вырубке деревьев. Вчера на заседании комиссии БГК мы об этом проинформировали», - сообщил Бакыт Дюшембиев.

Милиционеры задержали несколько самых активных бишкекчан, которые препятствуют вырубке. Среди задержанных - эколог и исполнительный директор ОФ «Инициатива Арча» Дмитрий Ветошкин и глава фонда «Городские инициативы» Раушанна Саркеева. Задержанным не предоставляют адвоката.

https://youtu.be/BZ0E52n9qCM
http://www.fergananews.com/news.php?id=26471
Задержанные в Москве четверо членов так называемого «Исламского государства» (запрещенная террористическая организация «Исламское государство Ирака и Леванта», ИГИЛ, ИГ, ISIS или IS англ., Daesh араб., ДАИШ) готовили серию терактов в столице России, сообщает 2 июня «Коммерсант» со ссылкой на свои источники в ФСБ.

Операция по задержанию предполагаемых террористов происходила сразу по трем адресам в московском микрорайоне Ново-Переделкино. По каждому из них сторонники ИГ сняли по квартире, одну из них превратили в цех по производству взрывных устройств. В квартире, в частности, были обнаружены пятилитровые емкости с электролитом, перекисью водорода и ацетоном, которые использовались для производства инициирующей взрывчатки — перекиси ацетона; радиозвонки, провода, пакеты с гайками и саморезами. Там же находилась уже готовая самодельная осколочно-фугасная бомба, замаскированная под автомобильный огнетушитель. Внутри него была заложена так называемая смесевая взрывчатка на основе аммиачной селитры и сахарного песка, а также поражающие элементы: саморезы и гайки.

Точно такая же бомба, по данным экспертов ФСБ, была использована для теракта 3 апреля в санкт-петербургском метро. Из других квартир изъяли автоматы и гранаты.

Задержанными, а потом и арестованными Мещанским райсудом оказались грузчики, работавшие на предприятии, выпускающем кока-колу: граждане Узбекистана Фуркат Кушаев и Мухаммадюсуф Ашуров, гражданин Таджикистана Абдушукур Гулмирзаев и выходец из Дагестана Магомед Давудов. Все четверо сразу решили сотрудничать со следствием. Трое заявили, что «добровольно и осознанно» присягнули ИГ, а Гулмирзаев заявил, что в террористическом подполье не состоял.

Было установлено, что Ашуров в «Одноклассниках» познакомился со своим земляком, проживающим сейчас в Турции. Тот дал понять, что сотрудничает с лидерами ИГ, а подробности передал Мухаммадюсуфу, используя более защищенный с его точки зрения мессенджер Telegram. По Telegram через несколько месяцев переписки, в которой обсуждались религиозные темы, Ашуров дал своему новому другу байат (клятву), присягнув таким образом на верность ИГ.

Устроившись грузчиком на завод, Ашуров склонил к сотрудничеству с террористами работавших там же Кушаева, Гулмирзаева и Давудова. В частности, Ашуров рассказывал, что, якобы, боевики в Сирии живут хорошо, имеют по несколько красавиц-жен, дорогие машины и виллы. Но чтобы поехать в Сирию и даже стать командирами боевых подразделений с зарплатами от €2000, для начала требуется проявить себя в России, чтобы «заслужить уважение».

Вскоре эти грузчики получили из Турции инструкции, согласно которым они должны были совершить теракты в Москве в преддверии Кубка конфедерации по футболу. Цели предоставили выбрать самим. Вначале они хотели подорвать ресторан, в котором «едят свинину кафиры» (неверные), потом решили, что проще и эффективнее будет устроить взрыв на ближайшей к ним станции метро «Теплый Стан». После основного взрыва боевики собирались использовать против пассажиров гранаты и автоматы.

Акцию было решено провести вечером в одну из пятниц, когда на станции будет особенно многолюдно. Ашуров хотел снять саму атаку и ее последствия на видеокамеру телефона, отправить запись в Турцию и выложить в интернет. Исполнителям теракта обещали дать новые документы, деньги и билеты для вылета в Турцию.

Как передают «Ведомости», четверо задержанных подозреваются в покушении на совершение теракта (часть 1 статьи 205 Уголовного кодекса России), участии в террористической организации (ч.2 ст.205.5), незаконном обороте оружия и боеприпасов в составе организованной группы (ч.3 ст.222), незаконном обороте взрывчатых веществ в составе организованной группы (ч.3 ст.222.1) и незаконном изготовлении взрывных устройств в составе организованной группы (ч.3 ст. 223.1). Подозреваемые признали вину. Мещанский суд Москвы арестовал их 26 мая на два месяца.

Напомним, 3 апреля в метро Санкт-Петербурга произошёл взрыв, жертвами которого стали 15 человек, ещё более 50 человек получили ранения. Взрыв был квалифицирован как теракт, следствие считает, что бомбу взорвал террорист-смертник, 22-летний гражданин России, уроженец Кыргызстана Акбаржон Джалилов. Вскоре были задержаны 8 подозреваемых в причастности к теракту: шестеро в Санкт-Петербурге, двое - в Москве. Ими оказались Сейфулла Хакимов, Ибрагибжон Ерматов, Дилмурод Муидинов, Бахрам Ергашев, Азамжон Махмудов, Махамадюсуф Мирзаалимов, Шохиста Каримова и Содик Ортиков. Большинство подозреваемых являются земляками Акбаржона Джалилова, ранее проживавшего в киргизском городе Ош. Российские спецслужбы задержали также Аброра Азимова, которого считают организатором теракта, и его брата Акрама Азимова. Подробнее о них можно прочитать в материале «Кто такие братья Азимовы - «организаторы» теракта в Санкт-Петербурге? Рассказывают родственники и соседи» (http://www.fergananews.com/articles/9387).

В ходе отработки связей и контактов фигурантов дела о теракте в Санкт-Петербурге силовики вышли на шестерых человек, находившихся во Владимирской области. Двое из них были убиты во время спецоперации, четверым удалось скрыться.
http://www.fergananews.com/news.php?id=26472
В Русском музее в Санкт-Петербурге к 175-летию Василия Верещагина открылась выставка работ всемирно известного живописца. На ней представлены 200 полотен художника, однако Илья Доронченков, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и Академии художеств, считает, что этого мало. Почему — он рассказал в интервью журналу «Город-812».

- Будет ли народ валить на Верещагина, как на выставки Серова и Айвазовского? Или это художник не для народа?

- Сначала про первых двух персонажей. Мы дожили до музейного бума, который создает наша культурная традиция и финансовая ситуация. Традиция – это когда престижно ходить на выставки, хотя мы не поднялись пока до западных образцов, когда люди своими средствами поддерживают музеи, становятся их друзьями, таким образом, получая бонусы, ездят по всему миру именно на выставки.

Интерес к Серову и Айвазовскому связан со школьной памятью и с тем, что Серов показывает красивую Россию, которую мы потеряли, а Айвазовский – великолепие морской стихии, которое у него эффектнее, чем взаправду. Важный момент для этих выставок – широта охвата. Показали всего Серова. А того, что не показали, вам знать и не надо.

- Вы про картины о русской революции 1905 года?

- Конечно. Хотя, думаю, что если бы на выставке были «Солдатушки, бравы ребятушки…» и карикатуры на Николая II, то никто бы их особо и не заприметил. В любом случае экспозиции Айвазовского и Серова стали выставками-блокбастерами.

- А Верещагин?

- Верещагин, безусловно, потенциальный герой блокбастерной выставки, но, видимо, в этот раз Русский музей такую цель не ставил.

- Почему?

- Он неудобный художник, таким был при жизни, таким остается сейчас. Его обвиняли в антипатриотизме, хотя он участвовал во всех крупных военных кампаниях, которые вела Россия во второй половине XIX века. Обвиняли в неверии, хотя атеистом художник не был. Но «Евангельскую серию» 1880-х годов запретили к показу за изображение Христа как человека, а евангельской истории – как реальных событий, а не чудес. Думаю, что если бы эта серия нашлась (она рассеяна по миру) и ее бы выставили, то и сейчас нашлось бы много оскорбленных.

Верещагин парадоксален, он антивоенный баталист и антиколониальный ориенталист. Он не помещается ни в одну готовую схему. В советской истории искусства Верещагин – критик российского империализма, которым он не был.

- А кем был?

- Верещагин – сперва как молодой участник завоевания Туркестана, а потом уже признанный художник – по мере сил участвовал в «большой игре» между Россией и Англией в Средней Азии. Эта игра определяла международную политику второй половины XIX века. Проникновение России в Среднюю Азию было потенциальной угрозой британским интересам в Индии и Афганистане.

В 1873 году туркестанская серия Верещагина – еще до показа в Петербурге – выставляется в Хрустальном дворце в Лондоне. Что это, как не проявление «мягкой силы» России, предъявленной в столице геополитического конкурента? Кстати, выставка в Лондоне имела очень серьезный успех. Эта серия должна была показать и Европе, и соотечественникам, что приход России в Среднюю Азию был колониально-цивилизационным проектом. А для этого нужно было представить прежний порядок вещей как глубоко устаревший, варварский. Полная выставка Верещагина с показом восточных сюжетов была бы, я думаю, максимально востребована нашей публикой – верещагинский Восток никуда не ушел из современной повестки дня.

- Что такое антиколониальный ориенталист?

- Образ Востока у Верещагина отличался от европейской традиции. Художники, работавшие в ней, представляют Восток двояко. С симпатией изображают этнографию: бедуины, верблюды, закаты над Сахарой, улицы Каира. Либо второй вариант – это запретные плоды, которых хочется дома, но буржуазная мораль воспрещает: гарем, гашиш и тому подобное. Это сказочный чувственный Восток, имеющий мало отношения к реальности.

Восток Верещагина конкретный, точный, жестокий. Художнику свойственна позитивистская потребность в конкретном знании, а его лишенная броских эффектов манера должна убеждать зрителя: я тебе правду рассказываю. Восток Верещагина – не экзотика, а реальность, очень часто устрашающая. Такова картина «Опиумоеды», изображающая завсегдатаев притона, – лучшая пропаганда против наркотиков (она принадлежит Ташкентскому музею, к сожалению, ее нет на выставке). Такова пара полотен «После удачи» и «После неудачи». Они на выставке есть, но повешены так, что теряется сама возможность увидеть их вместе, и таким образом зрителю труднее понять их исходный смысл.

- Верещагина называют художником-антимилитаристом, при этом он все время ездил на войну. В этом нет противоречия?

- В первые поездки в Туркестан Верещагин был участником российской военной экспедиции в чине прапорщика, мужественно вел себя в боях, получил орден. Но дело и в том, что и его художественный проект «Туркестанская серия» финансировался военной администрацией нового края. Другое дело, что Верещагин не просто выполнял официальный заказ. В туркестанской серии показаны не только доблесть русского оружия, но и поражения, есть и знаменитая картина «Забытый» – мертвого русского солдата клюют степные птицы. Позже Верещагин уничтожил эту картину, но предварительно сфотографировал ее, потом демонстрировал репродукции. Такая репродукция показана и на нынешней выставке.

- Есть версия, что Верещагин был разведчиком Генштаба, поэтому так обширна география его путешествий: Средняя Азия, Балканы, Индия, Япония, США. Поэтому в своих записках он дотошно указывает расположение и численность войск противника. Поэтому неизвестны источники дохода Верещагина в некоторые периоды его жизни. Эта версия может иметь основания?

- Что называется, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию. Притом что художник этот популярен и любим, биография его остается недостаточно изученной. Есть еще над чем работать, вероятно, и в архивах военного ведомства. Многие произведения Верещагина утрачены, многие часто меняли владельцев, и теперь их следы – особенно за границей – потеряны.

- Кроме «Забытого» Верещагин уничтожил еще две картины из туркестанского цикла – почему?

- Одна – батальная – скорее всего, просто под горячую руку попала. Другая, изображающая ритуал угощения мальчика-танцора восхищенными поклонниками, оказалась слишком неудобна для европейской общественной морали: она говорила о тех сексуальных практиках, которые XIX-й век относил к области неудобосказуемых. Верещагин, кстати, скорее всего, уничтожил ее в Париже после неодобрительного отзыва своего французского учителя Жерома, знаменитого своей гаремной эротикой.

- Известно, что Верещагин всех сторонился – Академии художеств, Товарищества передвижников. Демонстрировал независимость?

- В XIX веке у русских художников было две стратегии поведения по отстаиванию собственных интересов – индивидуально или внутри корпорации. Передвижники создали свой союз, чтобы сообща противостоять давлению академии и бороться за экономическую независимость. Позволю себе предположить, что Верещагину, одному из немногих русских, кто учился в западной академии, была ближе индивидуалистическая стратегия. Но эстетически Верещагин как своего рода экстремальный реалист, доверяющий своему видению и знанию, не верящий в сверхъестественное, никак не противоречит передвижникам.

- Пишут, что в XIX веке он был самым знаменитым русским живописцем за пределами России. Это так?

- Не было во времена Верещагина такой «должности» – самый знаменитый русский художник на Западе. Он был наиболее представлен на Западе, но не стал «послом русской культуры», как Тургенев, Толстой, Чайковский.

- Верещагин устраивал из своих зарубежных выставок шоу – окружал картины коврами и оружием, тропическими растениями, запахами благовоний, специально подобранной музыкой. То есть он первым стал устраивать из выставки шоу?

- Выставочная культура той поры это все предполагала. Обычная большая выставка XIX века – это квадратные километры тесно повешенных картин. Но постепенно формируются новые способы показа. Были аскетически оформленные выставки передвижников, и, когда Сергей Дягилев в 1899 году показал своих художников среди экзотических растений в кадках, это казалось дерзким открытием. Англо-американский художник Джеймс Уистлер еще в 1860-е годы пробует индивидуальную окраску стен под каждую картину, организует пространство, комфортное для восприятия отдельного произведения. То есть переходит от выставки-супермаркета к выставке-бутику. Верещагин – часть этого процесса. Я не стал бы утверждать, что он здесь лидер.

- Многим Верещагин напоминает военного фотокорреспондента – то есть после изобретения фотоаппарата такая реалистическая живопись уже не нужна?

- Думаю, что Верещагин использует какие-то элементы фотографического языка для усиления впечатления достоверности своих образов, и потому может казаться военным корреспондентом. Но его следует понимать не столько в связи с репортажными задачами фотографии, сколько в более сложном отношении с традицией живописи. Обычная батальная картина XIX века – это героическая сторона войны, это про славу полководца или подвиг солдата. В ней отчетливо расставлены плюсы и минусы: вот это наши, они хорошие, вот это враги – они плохие. Верещагин-баталист сложнее. Будучи настоящим патриотом, он не скрывает от своего зрителя цену войны, уравнивая врагов в смерти, как это сделано в парадоксальном полотне «Скобелев под Шипкой», где парад победителей отнесен на задний план, а на переднем лежат припорошенные снегом непогребенные тела погибших.

В XIX веке фотография все-таки еще не приобрела статуса искусства с вытекающими отсюда последствиями – то, что изображалось на фото, принадлежало потоку реальности, приземленной повседневности. То, что писалось на холсте, словно бы вынималось из этого потока, поднималось на пьедестал. В этом отношении Верещагин снова оказывается парадоксальным и потому особенно успешным. Используя социально приемлемый жанр – батальный, – он показывает войну как страшную прозу жизни, и в этом смысле его место рядом с Толстым «Севастопольских рассказов» и «Войны и мира».

В современном мире уже не живопись, а именно фотография может обеспечить зрителю эффект присутствия и таким образом оказать на него шоковое воздействие – особенно если речь идет о верещагинских темах. Она по умолчанию претендует на достоверность, даже когда оказывается постановочной.

* * *
Василий Верещагин (1842-1904) — русский живописец и литератор, один из самых известных художников-баталистов. Родом из дворянской семьи. Художественное образование получил в Париже. В 1867 году по приглашению Туркестанского генерал-губернатора К.П.Кауфмана приезжает в Среднюю Азию, где не только пишет картины, но и участвует в сражениях. При обороне Самарканда в 1868 году был ранен и получил орден святого Георгия 4-ой степени. Позже путешествует в Киргизию и западный Китай. Работы, написанные во время пребывания в Средней Азии, вошли в знаменитую «Туркестанскую серию». Верещагин — один из немногих живописцев, участвовавших в нескольких войнах, в частности Русско-турецкой и Русско-японской.

Беседовал Вадим Шувалов
http://www.fergananews.com/article.php?id=9434

Tags

Реклама




Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner