ferghana_blog (ferghana_blog) wrote,
ferghana_blog
ferghana_blog

Регтайм для клоуна. Евгений Брим о ташкентском прошлом и американском настоящем

«Живет на свете человек. Нет, ноги у него не скрюченные, как в том стишке, но дороги довольно крутые, и все в гору. Идя по этой кем-то для него выбранной дороге, он всегда делает одно дело — он строит театр. И куда бы его ни забрасывала жизнь, он неутомим. Он строит театр везде: в крошечной каморке под лестницей скучного учреждения, на огромном чердаке отцовской мастерской, устраивая ночами представления на крыше к удивлению звезд. Строит он его и в старой берлинской квартире, где утром, пробираясь на кухню, аккуратно перешагивает через спящие вповалку прожектора. Театр, этот живой остров его мыслей, принимал разные очертания и формы, но его суть не менялась никогда». Так пишет о человеке и клоуне Евгении Бриме его жена Катя Мелкамини.

Сын знаменитого на весь Узбекистан театрального художника Георгия Робертовича Брима, Евгений, казалось, был сперва нарисован своим отцом на холсте, помещен внутрь эскиза к шекспировскому спектаклю, — и лишь потом родился на свет, со всеми своими образами, будущими масками и спектаклями, воплощенными в ташкентском театре «Ильхом» («Регтайм для клоунов», «Кломадеус»), в ташкентском же театре «Ёш гвардия» («Дух Театра», «Паяц») или в собственном Театре в Лас-Вегасе («Light Of Darkness», «Insight Inside», «Misfit»…).

О странствиях и мечтах замечательного артиста, мастера пантомимы, режиссера и философа Евгения Брима — очередная беседа Санджара Янышева.

— Женя, кто был в твоем детстве Главным Человеком?

— Папа, конечно. Ну, может, не главный, главных у меня нет, будь ты хоть сам Аллах, — но очень важный и почитаемый человек. Маму я тоже люблю.

Всякий раз, когда у отца появлялась возможность, он вместо детского сада брал меня с собой на работу, и мы дружно топали в Театр. Он отлично понимал, что толку от этого будет больше. Повзрослев, я уже сам стал к нему прибегать.

Театр стал для меня вторым домом. Я бывал там во всех цехах, на всех встречах и совещаниях, на репетициях и премьерах. Этот необыкновенный мир, конечно, оказал мощное влияние на мое развитие.

— Тем не менее, актером ты стал не сразу. Что-то этому помешало?

— Дело в том, что мама моя, Евгения Николаевна Брим, преподавала черчение в 110-й школе города Ташкента в Узбекистане на планете Земля, галактика Млечный Путь.

— Я у нее учился! И, кстати, неплохо в результате научился чертить прописные буквы. Прекрасный педагог. Прости, очень надеюсь: она жива-здорова?..

— Да, мама жива и здорова. Ей 84 года, по нынешним меркам совсем еще молодая! Живет в Германии, в небольшом городке Ландсхут, недалеко от Мюнхена. Там, кстати, похоронен мой папа. Маму я посещаю где-то раз в год, но по скайпу почти каждый день общаемся. С ней там сестра моя Наташа.

— Привет маме огромный!

— Спасибо, передам. Так вот, мама определила меня в спецкласс с математическим уклоном. В 110-й школе имелись такие классы, и туда отбирали особенных детей. Я никогда не отличался любовью к математике, но маме (как, собственно, любой матери) хотелось, чтобы ее чадо находилось в кругу умненьких детишек, а не в обычном классе, где полно дураков. Естественно, это повлияло на меня, и я стал умный. (Смеется.)

— Разве были в 110-й школе дураки? Это ж сливки сливок, ташкентские аристократики (меня, например, туда взяли по великому блату), будущая элита республики, нет?

— С дураками в 110-й было все нормально, то есть как везде — предостаточно! (Смеется.) Но как сказал австрийский философ Людвиг Витгенштейн, «если б люди время от времени не совершали глупости, то в мире не происходило бы ничего умного».

…Я не любил ни эту школу, ни какую другую. Я вообще терпеть не могу с детства, когда меня учат без моего желания. Также я не привязан ни к району, ни к городу, ни к стране, ни к нации. Конкретные Личности! Это единственное, что я ценил и ценю.

— Тогда, забегая вперед, спрошу. Помню хорошо твой спектакль «Паяц» в Театре Аброра Хидоятова; помню, как ты пантомимически «раскатывал лапшу», как потом ее «ел», слизывая с локтей текущий жир… Ты изображал конкретную личность некоего лагманщика или национальный характер?

— Когда я писал сценарий и создавал структуру этого спектакля, помыслы мои были чисты и где-то даже наивны. Изначально мне хотелось рассказать о том, что юмор, смех, веселье являются понятиями интернациональными; что клоуны, скоморохи и масхарабозы — это, по сути, одни и те же смехо-творцы. В процессе осуществления все стало развиваться и меняться. В конце концов, я придумал номер про узбекскую кухню (узбекская кухня — это же целый КУЛЬТ!). Мы едим лагман, едим, едим… Вокруг меняется мир — а мы едим… Этот процесс забирает нас в паутину, оборачивается заблуждением. Чем больше ты поддерживаешь традиции (культуру, религию), тем меньше отдаешь себе отчет в том, что на самом деле происходит здесь и сейчас. Ты теряешь всякий смысл что-либо говорить, критиковать или даже думать... Да, это была такая сатира по отношению к узбекской действительности.

— Как ты думаешь, при каком условии узбек начнет всерьез протестовать — против несправедливой системы, против коррупции, верховных жуликов и т.д. Как только перестанет есть — таков был твой посыл? А может, ему это и не нужно, поскольку против менталитета, тысячелетнего «хопакизма» не попрешь?

— После Узбекистана я сменил две страны, и, ты знаешь, национальные традиции, укоренившиеся привычки, обычаи и т.д., — так оно везде. Дело не в узбеке как таковом. В любом месте, если возникает интересный человек, с красивыми и глубокими мыслями, то люди к нему тянутся. Хотя шаг вперед в этом мире сделать не так-то просто. Для этого необходимо много трудиться, уметь проигрывать и уметь выигрывать, кстати.

Что же касается коррупции, то и тут лучше обвинять конкретных людей; нужно быть умнее и хитрее их. Говоря о несовершенстве власти, ты говоришь и о своей собственной глупости. А вообще — всякая власть в любой стране есть организованная легальная преступность. Так уж устроена жизнь на планете Земля.

— Хорошо, вернемся в Ташкент твоей юности. Какое событие ты считаешь центральным в той своей жизни?

— Где-то в возрасте 24 лет я почувствовал в себе мощный интерес к тому, что есть человек. Вопросы типа «кто я?», «почему я должен делать то, что мне говорят эти люди?», «видят ли они то же, что вижу я?» — я задавал себе с самого детства, и всегда кто-то перебивал или отвлекал, а порой и заставлял делать что-то ненужное.

— То есть в 24 года ты испытал, выражаясь языком тибетских монахов, некое сатори (озарение)? Что предшествовало этому событию?

— Можно и так сказать! (Смеется.) Скорее, не озарение, а первый приступ зрелости.

…Иногда, возвращаясь с работы, папа приносил всякие инструменты: молоток, плоскогубцы, паяльник, какие-то проволочки, картон, клей. Все это он просто складывал на балконе, где стоял верстак. Мне, конечно, было интересно назначение этих предметов. В семь лет я научился ими пользоваться. А когда мне исполнилось двадцать, отцу, как Заслуженному деятелю искусств, выделили площадь для создания личной мастерской. Это был заброшенный чердак девятиэтажки над магазином «Океан»…

Далее: http://www.fergananews.com/articles/9755
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments