ferghana_blog (ferghana_blog) wrote,
ferghana_blog
ferghana_blog

"Предатель". Рассказ Андрея Аджамова



Пыльный и жаркий июнь 1982 года, школьная дискотека в облупленном здании дома культуры на ташкентском жилом массиве Юнусабад. В охрипших метровых колонках  извивается заокеанское диско, на танцплощадке полутьма бьется со вспышками самодельной светомузыки, выявляя стоп-кадрами плясунов, умелых и не очень.

Старшеклассники и допризывники в наглаженных магазинных штанах и редких джинсах напряженно имитируют расслабленность, с вызовом и робостью смотрят на девочек в ярких блузках и задиристых юбках, с начесанными лакированными челками и ненужными румянами на свежих личиках.

В свои семнадцать лет Эркин Касимов крепко сбит, кудряв и круглолиц. Одетый в тесную белую рубашку на уже волосатой груди и бежевые штаны со стрелкой, он нервно переминается у темной холодной стены, не решаясь броситься в омут танцплощадки. Сегодня он празднует окончание автошколы и получение профессиональных водительских прав. Младший из четырех братьев, балованный осенний ребенок, Эркин решил пойти по пути отца-дальнобойщика, который долгие годы возил узбекские фрукты на крайне прибыльный крайний север. Два года назад отец умер от сердечного приступа на студеном перегоне под Томском.

Рядом с Эркином — закадычный друг Мишка Росторопшин, сосед по подъезду в девятиэтажном доме у завода «Зенит». Круглоглазый, губастый и крупнозубый, Мишка похож на перепуганного зайца и стрижен по моде футбольного болельщика — короткая прямая челка и приспущенные сзади волосы. Мишка — единственный сын никогда не бывшей замужем воспитательницы детского сада, которая с истерикой отпустила его погулять, ревнуя к девочкам с ненужными румянами.

До дискача кореша выпили бутылку дешевого сухача «Мусалас», выкурили несколько сигарет из пачки болгарских «Родопи», а теперь стараются как можно более едко отозваться о танцорах на площадке. Там сладко и волнующе движется каштановолосая и пышногрудая Наташа Брагинская, их бывшая одноклассница, по которой районные парубки пускают сальные слюни и шепчутся, что она уже дает.

- Вон Наташка, — говорит Мишка.
- Вижу, — говорит Эркин.
- Ну ты что, иди к ней, — говорит Мишка.
- Сейчас и пойду, — говорит Эркин.
- Подожди белого танца, — говорит Мишка.
- Белый танец когда еще будет, — говорит Эркин.

Он смотрит на Брагинскую и решается — идет к ней вихлястой походкой, обозначающей раскованность и крутость, подойдя, начинает двигаться в такт. Оробевший от смелости друга Мишка видит, как Брагинская благосклонно улыбается Эркину, что-то ему говорит. Эркин бросается к бару — наверное, попросила пить. Он ждет в очереди, раскачиваясь под заокеанский ритм, полощет мелочь во вспотевшей ладони и сам сияет, как новенький пятак.

А к Наташке тем временем подваливает Гайрат Рустамбеков, наглый и хлыщеватый сын полковника милиции из Юнусабадского РУВД. К невольному Мишкиному злорадству, Наташка так же благосклонно улыбается презренному сыну мента, одетому в белый костюм и остроносые импортные туфли. Озадаченный Эркин возвращется к Мишке.

- Ее что, на минуту нельзя оставить? — говорит Эркин, не зная, куда теперь деть шипящий колкими пузырьками стакан с «Пепси-колой» за тридцать копеек.
- Вот же сука, — говорит Мишка.

Но Брагинская сменила кавалера зря. Приняв благосклонную улыбку за поощрительный сигнал, Гайрат пытается ее облапать. Та возмущенно его отпихивает. Плящущие вокруг смотрят на них с ухмылками.

- Какого хрена он к ней подкатывает? — говорит Эркин.
- Он совсем офигел, — констатирует Мишка.

Эркин сует стакан Мишке и рвется к Гайрату, хватает его за льняные пиджачные грудки. Мишка видит, как ментовской сынок говорит Эркину что-то резкое, от чего тот вздрагивает и бьет его в лицо, достает под дых, добивает локтем в согнутую спину, валит на пол, рвется из рук  набежавших и скрутивших его пацанов. Мишка нервно заглатывает полстакана «Пепси».

- Ты что, с ума сошел, это же сын моего начальника! — кричит на Эркина в отделении участковый Ваххоб-ака, кривоносый старик в висящей мешком форме. — Я же должен на тебя дело заводить! Как я потом твоей матери в глаза смотреть буду?
- Извините, — говорит Эркин, понимая, что ни Брагинская, ни закон не оценили его удаль. Он с тоской оглядывает облупленные зеленые стены с портретом индийской киноактрисы и  ленинским профилем на треугольнике кумача, колченогие стулья и стол из ДСП, подкошенный тяжестью уголовных дел.
- Я знаю, что этот дурак Гайрат был неправ, только отцу-то его ты это не объяснишь, — говорит Ваххоб-ака.

Он составляет протокол о нападении с нанесением тяжких телесных.  Прибывает одышливый и разъяренный полковник Сарвар Рустамбеков, костерит Эркина по матери и тащит в зарешеченную камеру с режущей глаза луковицей лампочки.  Там на стенах темные пятна, пахнет мочой и страхом, и там Рустамбеков избивает Эркина — профессионально, без следов, до потери сознания.

Вырубаясь, Эркин думает: ну вот, теперь мы квиты. Полночи он полуспит на жесткой шконке, кутается в пыльное вонючее одеяло. Боль чугунным колоколом бьется в голове. Саднит правый бок, разбитые об гайратовскую морду кулаки и почему-то колено. Наутро его ведут в давешний кабинет с индуской и Ильичом, где за кривым столом сидит майор ГУВД, жирная жаба с лицом в потной слизи, как будто натекшей из стоящего перед ним чайника с зеленым чаем.

- У тебя очень простой выбор, — квакает майор, передавая слова полковника Рустамбекова. — Ты либо садишься на срок от трех до пяти, либо добровольно идешь выполнять интернациональный долг в Афганистане. Я тебе скажу честно — тюрьма место очень плохое. Сарвар-ака тебя и там достанет. Так что выбирай правильно.

Эркину страшно до подкошенных ног и слабости в желудке — мать срок сына просто убьет. Он воображает картину: он вернется из Афгана со стальными мышцами, медалями и шрамом на щеке. Голыми руками убьет этого урода Гайрата, и никто не посмеет ему возразить. Потом он вспоминает дальнего соседа Хамида Убайдуллаева, который вернулся из под Джалалабада в цинковом гробу. Мать Хамида кричала и плакала на всю улицу. Но ведь в тюрьме молодого и неблатного могут опустить, а это хуже смерти. Тем более, если ташкентский полковник надавит на каких-нибудь ссученных беспредельщиков.

- Афган, — говорит Эркин и распрямляется, вглядываясь в заоконный квадрат ташкентского юнусабадского родного мира, от которого он будет оторван на два года или навсегда. После геройского выбора индуска на стене стала ближе и доступнее, а дедушка Ленин — строже и родней.
- Пиши заявление, — говорит майор сочувственно, из жабы превращаясь в измученного работой человека с нездоровым жиром и многолетней усталостью человека, по долгу службы вынужденного творить несправедливость.

Гайрату достается от отца — за то, что не смог постоять за себя, за то, что облапал девку, за то, что полковника запоздало грызет совесть. Внушение происходит посреди пятидесятиметровой гостиной в недавно перестроенном доме, где новая румынская мебель и цветной телевизор «Горизонт» соседствуют с горой расшитых ватных одеял и расписным сундуком, в котором хранилось приданое матери Гайрата. Мать,  высушенная четырьмя родами и деспотизмом мужа, копошится на кухне, вслушиваясь в крики мужчин.

- Я тебя, дурака, еще накажу. Чтобы день и ночь занимался, — кричит полковник, дома одетый в заношенную майку, неспособную сдержать вислое брюхо, в полосатые пижамные штаны и тапки на босу ногу.
- Хорошо, — голосит заплаканный сын, знает, что только громкое монотонное согласие  с отцом способно остановить пудовые затрещины.
- Ты знаешь, что за поступление с меня попросили десять тысяч? — понижает голос полковник. Недавно у него был разговор с деканом юридического факультета ТашГУ, бывшим главным прокурором республики.
- Да, папа, — говорит сын, слышавший об этом уже несколько раз. Десять тысяч рублей стоит новая «Волга» или кооперативная квартира, и сын даже не смеет задуматься, с кого и за что отец брал деньги, чтобы сложить такую взятку.
- Если тебя, скотину, отчислят, поедешь служить в ту же часть, где Касимов, и он выстрелит тебе в спину в первом же бою.
- Хорошо, папа, — говорит сын, на этот раз искренне.
- Чего хорошего? — удивляется отец.
- Учиться буду хорошо, — говорит сын.
- Не заговаривай мне зубы своим «хорошо».
- Хорошо, папа, — говорит сын и получает еще одну затрещину.
- Я же тебя, дурака, хочу человеком сделать. Станешь прокурором, будешь ездить на «Волге» и ебать русскую секретаршу, а не оформлять синяков по ночам.
- Отец, вы бы не выражались, — подает голос мать, внося глиняное блюдо с мелкими сладкими персиками.
- Извини, мать, погорячился, — отвечает муж. Он старается не переносить в дом лексикон рабочего места.

За пять месяцев учебки на базе в Чирчике, недалеком пригороде Ташкента, Эркина переламывают в дисциплинированного и безмолвного солдата. Сопливых новобранцев учат стрелять, драться на кулаках и ножах, ставить растяжки и окапываться, делать марш-броски по холмам с полной выкладкой, глотать пыль ползком по-пластунски, чтобы не схватить душманскую пулю.

У Эркина получается все, кроме стрельбы — он расходует рожок за рожком, но очень редко дырявит человекообразные силуэты на мишенях. После дня на полигоне и плацу солдаты через дыру в заборе уходят в самоволку — пить «Мусалас», щупать на танцах пэтэушниц и девок с местного химзавода. Офицеры, особенно те, кто уже прошел Афган, закрывают глаза на забавы будущих смертников, но днем не сбавляют жесткости, потому что боеготовность для солдата — синоним жизни.

Три раза Касимов ездит в Ташкент на последнем экспрессе, вонючем дизельном «Икарусе», и садится в засаду на улице, где за неприметной оградой в доме с небеленным фасадом живет Гайрат Рустамбеков. После неудачного ожидания он идет домой, где его ждут мать и кто-то из братьев — они по очереди приезжают к ней ночевать из своих квартир и домов, потому что после истории с Рустамбековым мать боится спать одна в опустевшей квартире, где ей снятся мертвый муж и обреченный на душманскую пулю сын.

Только на четвертый раз Эркин ловит Рустамбекова-младшего — не ждавшего засады, вальяжного, в новом пиджаке на размер больше нужного и с кожаной папкой, где лежат конспекты, зачетка и газета «За рубежом». Гайрат не принимает бой, позорно бежит, но закаленный марш-бросками Эркин настигает его в несколько прыжков, бьет до крови, отрабатывая новые навыки, валяет в пыли и вышибает передние зубы. С разбитыми кулаками и сияющей улыбкой Эркин идет домой и в последний раз спит в родной кровати.

Сладость мести облегчает мандраж перед вылетом за реку — так называют отправку в Афганистан, отделенный от советской Средней Азии мелеющей нечистой Амударьей. У рядового Касимова есть профессиональные водительские права, он хорошо разбирается в ходовой части и не умеет стрелять, и поэтому после учебки он попадает в водители грузовиков “Урал” и офицерских УАЗов. Раз он даже везет генерала авиации Джохара Дудаева, который по дороге хорошо прикладывается к бутылке и совершенно не походит на правильного мусульманина, достойного управлять независимой Ичкерией.

- Прикинь, я же вместо Афгана мог попасть на зону, — говорит Эркин непроглядным горным вечером механику Димке Паку, корейцу из колхоза имени Ким-Пен-Хва. Пак с утра поменялся с бородатым то ли селянином, то ли моджахедом — две ржавые запчасти на кусок чарса размером с кулак.
- Теперь жалеешь? — спрашивает Пак, выдыхая конопляный дым и заливаясь дурацким смехом. Они сидят возле его каптерки рядом с десятком УАЗов, в небе цветут тысячи звезд, ветер несет запахи диких трав и средневековой сельской жизни.
- Вот я поражаюсь, ведь везде человек может выжить, — говорит Эркин, которого конопля прошибает не на смех, а на философию.
- Главное — подальше от этих уродов бородатых, — говорит Пак. Он прослужил год и два месяца и навидался смертей — своих, чужих, женских и детских. — Вот говорят — глупая смерть. Зря говорят. Умной смерти не бывает. Бывает страшная или очень страшная.
- Да уж, не говори.
- Но я уверен, что ты вернешься домой, — говорит Пак.
- Это на тебя трава действует, — говорит Эркин, сразу же поверивший в пророчество.
- Попомни мои слова, — говорит Пак. Через два дня его подстрелит недовольный ржавой запчастью бородатый селянин, оказавшийся-таки душманом.

Машина с капитаном Виталием Москаленко и водителем Касимовым подрывается на мине во время панического бегства, которое в рапорте назовут тактическим отступлением. Бегущая колонна о них забывает, тела подобрать не успевают, родителям уходит похоронка. Составителю рапорта нужны герои, прикрывшие собой воинов-интернационалистов, и этими героями становятся Москаленко и Касимов — в немалой степени из-за сочетания фамилий, являющих собой единение советских народов, как в песне «Галя и Султан — Украина и Узбекистан».

И пусть Касимов был водилой и механиком, ни разу не выстрелившим в бою, а Москаленко  доставал сослуживцев и солдат запоями и беспричинным мордобоем — их посмертные образы отливались на конвейере советской пропаганды по утвержденным свыше правилам, и от живых себя им достались только малозначительные черточки.

Получив повестку, мать Эркина теряет сознание и приходит в себя в больнице после  обширного инфаркта. Через несколько недель ее привозят в инвалидной коляске на открытие бронзового бюста ее сына в юнусабадскую школу, отныне носящую его имя. До недалекого конца советских времен пионеры торжественно клянутся светлой памятью Эркина Касимова, обещая учиться на пятерки и чтить заветы Ильича. На москаленковской родной Галичине, в богатом селе Пеструны, проходит сходная церемония, школы становятся побратимами и договариваются о взаимных поездках детей на каникулы.

И только галичинская церемония не была ложной, потому что одного минного заряда на двух шурави не хватило. Москаленко, краснолицый внук казачьего хорунжего, ожесточенно и умело отстреливается, пока не получает автоматную очередь в грудь. Эркин эта же очередь ранит навылет в плечо. По их машине бьют из гранатомета, и Касимову опять везет — контузия. Он приходит в себя оттого, что кто-то сдергивает с него штаны.

- Мусульманин, — говорит густым басом здоровенный бородатый моджахед, оглядывая его обрезанный сморщенный кончик. Касимов дергается, воображая, что голодные моджахеды хотят его опустить, и лучше бы он выбрал тюрьму.
- Пусть скажет шахаду, — говорит по-узбекски другой бородач, тощий, с резким, как бритва, профилем.
- Чего? — не понимает Эркин. Рот у него полон крови и осколков зубов, в голове раскачивается гудящий вертолет, подташнивает и хочется домой, в счастливое и беззаботное время до драки с Гайратом.
- Давай убьем, — говорит здоровяк.
- Я скажу, — шепчет Эркин. — Только не знаю, что.
- Ты мусульманин? — спрашивает тощий, упирая ему между ребер ствол потрепанного Калаша.
- Волею Аллаха я мусульманин, — отвечает Эркин арабской фразой, выученной у сварливого белобородого деда, который ходил по пятницам в мечеть и шептал молитвы за едой, при гостях, на похоронах.
- Шахаду знаешь? — смягчается здоровяк. Его зовут Юнус, он умелый подрывник, чьи растяжки убили десятки шурави и сотни коз.
- Повторяй, — говорит тощий, по имени Шукурулло, сотник отряда североафганских узбеков, сражавшегося под предводительством Рашида Дустума. — Ля иляха иль Алла, Мухаммад расуль алла.

Эркин повторяет и остается жив — чтобы в убогих гаражах чинить моджахедские машины, те же УАЗы и грузовые Уралы, или поезженные японские и американские джипы. После ранения и контузии у него постоянно дрожит правая рука и мучают головные боли, оружия ему не доверяют и здесь, и он довольствуется второстепенной ролью принеси-подай. Он легко пугается, соглашается с чужим мнением, и всегда хочет посидеть или полежать, глядя опустевшими глазами в пол или на стену.

В его отряде есть еще один шурави, ингуш Муса, которого уважают за меткую стрельбу и искреннюю ненависть к русским. Через десять лет Муса через Иран и Азербайджан вернется на Кавказ, чтобы стать полевым командиром средней руки, подорвать не одну танковую колонну, собственноручно зарезать два десятка русских солдат и погибнуть от пули восемнадцатилетнего призывника, дальнего северного родственника Мишки Росторопшина.

Ежедневные молитвы, беседы с Мусой и местными узбеками, потомками бежавших из Советского Союза басмачей, убеждают Эркина в неправильности советского образа жизни и в необходимости соблюдения мусульманских законов и заветов Пророка. Но каждый намаз и каждый день с моджахедами подчеркивает невозможность возвращения в родную юнусабадскую махаллю, увидеть мать, одноклассников, пройтись вечером вдоль Анхора. Эркин тает от тоски по дому и дизентерии. От обеих хворей помогает пахучий коричневый опиум.

Дома, в Узбекистане последних застойных лет, полковник Рустамбеков умирает от инфаркта, успев женить сына на дочери второго секретаря Папского района Ферганской области. Возмужавший и поумневший Гайрат, с новыми золотыми зубами и в шитом на заказ пиджаке с импортным галстуком, заканчивает учебу и получает назначение в прокуратуру Ферганской области.

Там он выдвигается, помогая приезжим московским следователям в расследовании дела колхозного председателя Адылова, который оказывается вполне себе средневековым феодалом с правом первой ночи, подземной тюрьмой и системой массовых приписок хлопкового урожая, которая приносит миллионные — то есть неслыханные по советским меркам — незаконные доходы.

- Хорошо ты постарался, — говорит Гайрату московский следователь Алексей Панкратов после суда, когда они допивают вторую бутылку водки в плохоньком ферганском ресторане, за столом с грязной скатертью и увядшей розой в вазе.
- Социалистическая собственность не терпит хищения, — пытается выговорить златозубый Рустамбеков, на что московский гость смеется и треплет его по пиджачному плечу.
- Ты не понимаешь. Ты такого кабана помог свалить. А он знаешь кто? — говорит Панкратов, злыми глазами глядя на Гайрата.
- Кто? — не понимает Гайрат.
- Он бай из твоего прошлого, — щерится Панкратов. — И никакая советская власть вас не изменила. Вы только своего Аллаха забыли и водку жрать научились. А остались такие же дикие бусурмане хитрожопые.
- Мы не хитрожопые, — обижается Рустамбеков и закуривает. — Мы древний народ. Пока вы под своими березами мухоморы с водкой кушали, мы торговали со всем миром и развивали философию. А про Аллаха не забыли тем более.
- А потом мы вас завоевали тремя винтовками и стоя ссать научили, — говорит Панкратов, думая —  а не подломить ли карьеру не умеющему пить брюнетику?
- И это нам пошло на пользу, — опомнился хитрожопый узбек.

Откуда Рустамбекову знать, что Панкратов ненавидит черножопых со времени своей армейской службы в далеком Томске? Там молодой аварец из дагестанского села оказался кэмээсом по вольной борьбе и отметелил старослужащего Панкратова до потери сознания и уважения. Через десять лет Панкратов уволится из органов, присоединится к баркашовцам и погибнет на ноже еще одного дагестанского паренька, на этот раз лакца, которого он обругает по матушке в тамбуре поздней электрички.

Пока Гайрат Рустамбеков карабкается по карьерной лестнице во все еще советском Узбекистане, Эркин пытается жить мирной жизнью. В детстве он провел не одно лето у родни в Самарканде, где нахватался таджикского языка. Поэтому он быстро осваивает близкий к таджикскому язык дари. Он женится на некрасивой дочери нашедшего его моджахеда Шукурулло, становится отцом двух бойких мальчишек и работает на автосервисе, который тесть открыл на деньги американского сената, решившего поддержать антикоммунистических борцов за свободу Афганистана.

С женой ему повезло. Он любит ее нежно, мучительно, жалостливо. Она послушно и неслышно шуршит по хозяйству, встает до рассвета, чтобы выгнать из хлева коз, вскипятить воды для чая, замесить тесто, постирать детскую одежду. Три года жизни при автосервисе успокаивают Эркина, он почти счастлив, и только тоска по дому добавляет зернышко горечи в самые светлые минуты — в игры с сыновьями или послеполуночные разговоры с женой. Во время этих разговоров он осторожно мечтает — вот бы нам уехать ко мне домой, ты там поймешь, что такое цивилизация, газовая плита и кран на кухне.

Уход советских войск обрубает крылья мечтам. Эркин опять берется за опиум, но тесть по-родственному сажает его на цепь и воду и выправляет ему афганское гражданство, где уже нет советской -ов в фамилии. В середине девяностых, поредев от бессмысленной гражданской войны, клан его жены переезжает в Пакистан, откуда безудержно прут силы выпестованного ЦРУ и пакистанской разведкой движения Талибан.

Семья оседает в Карачи, невообразимо огромном и хаотичном, где Эркин Касим опять работает в автосервисе и жадно ловит новости из независимого Узбекистана. Он ходит в узбекское посольство и заводит дружбу с тамошним водителем Искандером Парматовым, земляком с Юнусабада. Парматов проникается к нему дружескими чувствами, но по долгу службы стучит  посольскому комитетчику.

- Я хочу сдать документы на узбекское гражданство, — говорит Эркин комитетчику при встрече в пенджабском ресторанчике, где они едят жгучие кебабы и запивают их сладкой розовой простоквашей. На стене висят портреты киноактрис, произошедших от индийской дивы на стене юнусабадского отделения милиции.
- Ты пойми, что ты военный преступник. Но я подумаю, к кому можно обратиться. Это будет не бесплатно, — говорит комитетчик, потный от перца и пиджака, который дипломату не полагается снимать даже в сорокаградусную жару во время разговоров о взятках. Его зовут Гафур Устаходжаев, он бесталанно закончил Востфак и подался в СНБ ради добавки к зарплате.
- Скажите сколько, — говорит Эркин, прикидывая, хватит ли его сбережений на узбекские паспорта для него, жены и уже четверых детей.
- Пять тысяч, — говорит Устаходжаев, имея в виду доллары.
- Три, — не теряется Эркин.
- Четыре, — согласен Устаходжаев.
- Месяц подождешь? — говорит Эркин.

Но месяц растягивается на год и два, потом тянет резину и поднимает цену Устаходжаев, а в начале 2002 года Узбекистан становится союзником США по борьбе с терроризмом. На новой волне братской помощи Белый Дом дает отмашку на вывоз из Афганистана и Пакистана преступных элементов, связанных с исламистскими экстремистами, которые угрожают дружественному узбекскому правительству.

Устаходжаев собирает список из подозрительных узбеков, живущих в Пакистане. В списке числятся настоящие бывшие моджахеды и боевики Исламского Движения Узбекистана, которые после разгрома дружественных талибских сил бежали в Пакистан, и есть пара бедолаг, судьбой похожих на Касима. За список и помощь в поимке шестерых Устаходжаев получает капитанские погоны.

Дождливой февральской ночью 2002 года пять местных полицейских поднимают Эркина  с постели, больно заламывают руки и без объяснений везут в участок. Жена и дети кричат. Ему не предоставляют адвоката и возможности бороться с экстрадицией, и он проводит ночь в зарешеченной комнате с резким негасимым светом и запахом страха и мочи.

Наутро его ведут на допрос, и человек в незнакомой форме орет на него на родном советском узбекском языке, требуя информации о лагерях террористов и планах по свержению узбекского правительства. Эркин отнекивается, заискивает, клянется, взывает к рассудку и землячеству, получает сапогом в лицо и коленом в пах и оказывается в американском военном самолете, летящем в Узбекистан.

В гудящем чреве самолета он понимает, как изменился мир: бывший архивраг огромной страны Советов теперь покровительствует маленькому независимому Узбекистану. Он видит изменившуюся родину урывками — между пересадками из самолета в милицейскую машину, из тюремного двора и по дороге в здание суда — и родина наваливается на него невыносимым фильмом ужасов, в который превратилась грустная сказка его афганского плена и пакистанской жизни. Прав был покойный Пак, думает Эркин, я вернулся домой.

Следователь говорит, что Эркин обвиняется в участии в террористической группе и намерении свергнуть конституционный строй Республики Узбекистан. В первый же день допроса его избивают ногами и металлическим прутом, выбивают шесть зубов и проламывают череп — он не сдается. На второй день ему показывают фотографии жены и детей, обещают их арестовать, привезти в Узбекистан и бросить за решетку.

Он подписывает признание непослушной дрожащей рукой. Школу на родном Юнусабаде лишают его имени, бюст сдают на переплавку. Мама умирает от второго инсульта, не вынеся известия о воскрешении сына ради тюрьмы. Но за несколько дней до суда нанятый братьями адвокат вселяет в Эркина надежду — обвинение гроша выеденного не стоит, дело шло через американцев, им важно соблюдение законности, у них самих сейчас скандал в связи с тайными тюрьмами.

- Вам, Касимов, очень повезло, — говорит адвокат, говорливый и громкий, в сером костюме и тугом черном галстуке на толстой шее. — Потому что моджахед Шукурулла, когда-то захвативший вас в плен, сам в плену. Он дал американцам показания о том, что вы никогда не держали в руках оружия из-за контузии.
- А то что я просил узнать по поводу того ... человека, — робко интересуется Эркин. — Ну, то, что через брата я просил узнать.
- Прокурора Гайрата Рустамбекова я знал лично. Он умер от рака легких два года назад.
- Это самая лучшая новость, — Эркин улыбается во весь неполный рот. Ночью он впервые спит спокойно, а утром смотрит на серый тюремный мир сияющими от счастья глазами.

На суде он сидит в белой металлической клетке, в тесном зале суда с новыми стеклопакетными окнами и гудящим кондиционером, куда набилась родня и десяток агентов в штатском. На втором ряду сидят братья — поседевшие, едва узнаваемые, но как никогда родные. Адвокат, уже в черном пиджаке и в другом, цветастом, галстуке, выхватывает мудреные бумаги из дорогого кожаного портфеля, легко отметает доводы обвинения, приводит показания еще одного афганского перебежчика о том, что Касим не мог воевать по причине контузии и подводит итог:
 
- Этот человек был гражданином СССР, и даже если совершил какие-то преступления, то должен быть судим в Афганистане. Он никого не убил и никому не причинил вреда. После ранения его можно считать инвалидом второй группы. Он никогда не был в независимом Узбекистане и посему должен быть отпущен с миром обратно к семье.

Эркин радуется столь надежным доказательствам и запаху весны из открытого окна. С последней скамьи ему машет рукой Мишка Росторопшин — обрюзгший и лысый электрик, разведенный отец пятнадцатилетнего сына, слегка пьющий, никак не решающийся на переезд в ростовскую деревню, где еще сильнее пьют другие Росторопшины и где орденоносный племянник, ветеран первой чеченской, недавно наложил на себя руки.

У вас веские доводы, — говорит адвокату судья, получивший четкие указания по поводу предателей Родины, хотя бы косвенно причастных к действиям, несущим угрозу Республике Узбекистан. — От имени узбекского народа суд приговаривает Эркина Касимова к 18 годам заключения с отбыванием срока в колонии строгого режима.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment